Елена Тодорова – Ты – всё (страница 124)

— Ю…

Вижу, как у него перехватывает дыхание. Чувствую, как что-то сжимается в груди. Душит. Я своими ладонями растираю. Мотая головой, сжатыми губами дрожу и тихонько подвываю. Слезы брызгами летят, когда пытаюсь справиться с собой.

— Разве ты не понимаешь, что мне нужно забрать часть твоей боли? Разве ты не видишь? Мне нужно! Мне! Расскажи мне все, Ян… Говори, пожалуйста… Иначе наши раны никогда не заживут.

Лицо Яна дергается. Наплывают на него волнами эмоции, которые он с поражающей непреклонностью стоически сдерживает.

Вдох. Выдох. В сторону взгляд отводит. Неподвижно замирает. Собирается то ли с мыслями, то ли с духом.

И, посмотрев вновь на меня, разрывает пространство проржавевшим сипом:

— Усманов уже подыхал. Врачи крест поставили. Зная, что не выкарабкается, он решил напоследок размазать меня. Но не просто убить, а проучить как щенка — оставив калекой.

Его голос звучит тихо, ровно и холодно. В тысячный раз удивляюсь силе, которая таится в этом мужчине, и рыдаю.

— Усмановские псы первым же ударом биты с ног сбили. Еще какое-то время на коленях держался, но меня продолжали косить. Все, сука, кости перебили. Живого места не оставили. Гасили, даже когда рожей в снег нырнул. Все там кровяхой заплевал, бля. В тот момент еще храбрился, всех последствий не осознавал. Когда, наконец, бросили там подыхать, понимал, что главное — не отключиться. Полз по снегу, хотя ничего толком не видел уже… И сорвался с карьера. В тот момент впервые подумалось, что все… Прощался с жизнью, грехи просил отпустить… Ну и знаешь, в последние минуты всегда о самых близких думаешь…

— З-зна-аю, — с трудом протягиваю.

— Я о тебе начал мотать, — делится Нечаев шепотом. Понизив голос, дает понять, что в этом ужасном рассказе самое сокровенное. — За секунды все вспомнил. Этого хватило, чтобы снова броситься наперекор смерти. Вода ледяная и мутная, а над головой лед, потому что уплыл уже по течению. Но мне казалось, что ты с берега зовешь. Слышал твой голос, прикинь?

Я ничего не говорю. Дрожа всем телом, лишь киваю. Внутри так больно, словно в это мгновение все, что Ян описывает, проживаю сама. И вспышки в сознании остроте ощущений способствуют.

Я ведь правда там была! Тысячи раз была!

Задыхаясь, огромным усилием торможу рвущийся из груди крик.

— Учитывая ограниченные возможности моего поломанного тела, на каком-то, блядь, адреналине пробил лед и выплыл на поверхность. Ты же звала, — последнее произносит ломаным хрипом.

Кому-то вопрос может показаться странным. Кому-то, но не нам.

Мне горло спазм перехватывает, когда я, борясь с очередным приступом слез, бросаюсь Нечаеву на шею. Трогаю его всего суматошно, желая убедиться, что он здесь. Со мной. Жив и здоров.

Здоров ли?

Сердце заходится в истерике. И мне так больно, что только от этого чувства умереть можно. Какое-то время предаюсь горестным рыданиям. А когда шквал в груди идет на спад, отстраняюсь, чтобы снова в глаза посмотреть.

— Я была там, Ян. Тысячи раз в своих снах… Я с тобой там захлебывалась! С тобой долбила тот лед! С тобой выплывала! Я знаю, как там пахло! Какой на вкус была эта мутная вода! Знаю, как безумно больно тебе было… Чувствовала! Боже, я ведь думала, что все это просто кошмары… Боже мой… Ян… — захныкав, в сумасшедшем порыве покрываю поцелуями его лицо. — Я в ужасе, что все это не сон, а реальность… В ужасе от того, что ты перенес… От того, что мог не… — последнее и озвучивать страшно. — Мне укрыть тебя хочется, Ян…

Он сдавленно прочищает горло и поворачивает голову в сторону. Замираю, когда замечаю, как дрожат мускулы его лица. В некоторых местах мелко-мелко, будто нерв защемило. В других прям остро играют. Ноздри раздуваются, желваки ходят, и слышен скрежет зубов.

— Почему ты не позвонил мне? Не написал? Хоть бы с мамой передал, что беда случилась! — выпаливаю крайне эмоционально. Обхватив ладонями его лицо, заставляю снова на себя смотреть. — Ян!

Нечаев морщится. Хмурясь, с чувствами какими-то сражается.

— Потому что не хотел, чтобы ты знала, Ю. Разве не понятно? — толкает жестко. Я вздрагиваю. Он это видит и вздыхает. Чуть смягчаясь, поясняет: — Я не был уверен, что вернусь к полноценной жизни. Врачи не давали гарантий. А я тебе что сказать мог? Что все отлично? Чтобы ты ждала? Не хотел давать ложных надежд.

Эти слова вызывают у меня шок.

Шок, после которого я срываюсь на крик:

— Ты сейчас шутишь? Каких ложных надежд? Я бы примчалась к тебе!

Ян сглатывает. Приоткрывая губы, вдыхает через рот.

Глядя на меня из-подо лба, мрачным тоном выдает:

— Я лежачим был, Ю. Долгое время без поддержки не получалось сидеть. Я, блядь, самостоятельно не мог даже поссать. Мне перед родителями было стыдно. Что о тебе говорить?! Ходунки, костыли, трость — все это прошел поэтапно. Моими кошмарными снами были ситуации, в которых ты об этом узнаешь и представляешь меня калекой! Понимаешь, о чем я? Какой там быть рядом и все это видеть?! Одиннадцать месяцев в Германии — это операции и реабилитация. Я вернулся к тебе, как только научился уверенно ходить. Раньше не мог. Сейчас понимаю, что надо было как-то по-другому… А как, я, честно, не знаю, Ю. Ты часто говорила, мол, я мудр не по годам. Выходит, что нет, раз допустил, чтобы ты себе вены порезала.

— Не смей, — шиплю задушенно. — Не смей брать на себя ответственность за мою слабость! За мои глупые решения! — говорю расшатанным голосом.

А он, напротив, твердо и уверенно:

— А я буду. Буду брать, Ю.

— Нет, нет… — вновь тон меняю. Поглаживая его щеки, умоляю: — Не надо, Ян. Не надо.

— Обними меня, и помолчим.

— Да как же тут молчать?..

Сам обхватывает руками. Прижимает к себе. Спрятав лицо у меня на груди, так отрывисто вздыхает, что у меня по всему телу волоски дыбом встают. После этого волна дрожи прокатывается и по крупным плечам Нечаева.

— Ян… — глухо его имя толкаю. Зарываясь пальцами во влажные волосы, ласково повторяю: — Ян…

— Девочка моя…

Мурашки на моей коже не исчезают. Он с таким трепетом шепчет, с такой нежностью гладит, с такой любовью к себе прижимает… Не то, что не дрожать, невозможно не плакать.

— Прости меня, Ю.

— Нет! Нет, не смей просить у меня прощения! Не за что!

— Я не справился. Подвел тебя. Не был рядом, когда больше всего нуждалась.

— Это не твоя вина! — хочу кричать, но получается слабо. Голос тонко-тонко звучит. Кажется, вот-вот порвется какая-то связка, и я замолкну навсегда. — Слышишь меня? Ян? Ты меня убиваешь сейчас, когда на себя все берешь! Хватит! Не смей! Я прошу тебя… — срываюсь на плач, когда он начинает целовать мое запястье, и я чувствую капающую с его губ горячую влагу. — Ян… Это я слабая была… Я… Только я… Ты молодец… Ты для меня выше всех! Я других таких не знаю. Ты уникальный человек. Ты всех перерос. Мой Ян Титан. Ты всех их сделал. Ты этот мир победил! Врачи гарантий не давали? А я бы в тебе не сомневалась. Я бы знала, что ты снова пойдешь. По-другому и быть не могло, Ян. Слышишь, Ян?

Он что-то мычит. И от этого мучительного стона у меня новая дрожь летит.

— Ты — моя сила, Ю. Ты — сила, которую я просил у Бога в минуты слабости. Обращаясь к нему, всегда тебя вижу.

Прижимаясь губами к моей шее, Нечаев долгое мгновение молчит.

После паузы поднимает голову. Смотрит прямо в глаза. Все еще болезненно, но при этом осознанно и с той обволакивающей силой, которая дает надежную опору.

— Я исчез, как ты сказала. Ушел и пропал. Это правда, — говорит уверенно, взвешенно и успокаивающе. — Наверное, эгоистично, но я хотел, чтобы ты запомнила меня не тем парнем, которого поломали у карьера. А тем свободным, реактивным, бесшабашным, смеющимся, мужественным, храбрым, целеустремленным, как ракета, пацаном, который, вопреки всем и вся, смог тебя добиться. Влюбленным в жизнь, в футбол, в людей и бескрайне, по самую, блядь, макушку вмазанным в тебя, Ю. Тем, для кого ты всегда была особенной.

На моем сердце будто последний замок слетает, а из души весь холод уходит.

Слезы льются, но больше в них нет горечи.

Облегчение — вот, что я чувствую. Исцеление.

— Я запомнила, Ян… А еще тактичным, надежным, терпеливым, нежным и страстным. Тем, кто дороже всех. И даже ложь, которую мне со всех сторон навязывали, не смогла этого изменить. В глубине души я все равно знала, что ты тот, кого видела я. Не такой, как все. Самый лучший. Родной.

Сморщившись, мой Нечаев поджимает губы, шумно вдыхает и начинает учащенно моргать.

— И сейчас… Скажи, Ян… Когда ты узнал про мои вены, твои чувства ко мне изменились?

— Меньше я любить тебя не стал, если ты об этом, — бормочет он приглушенно, глядя прямо в глаза. — Наоборот, Ю. Эти чувства еще больше углубились.

— Вот и я, Ян. Люблю тебя еще сильнее.

Нечаев притягивает меня к груди. Застывает. А потом я слышу тот самый вздох облегчения, который и предшествует исцелению.

— Что за укол ты себе в ванной делал? — спрашиваю еще пару минут спустя, едва разрываем объятия, чтобы Ян мог встать и подбросить дров.

Не смотрю на него. Даю дополнительное время собраться с духом.

Он неторопливо укладывает свежие поленья в камине, ставит на место защиту и, лишь возвратившись ко мне, отвечает.

— По всему моему телу титановые пластины, винты, стержни, спицы, импланты, — делится так просто, словно это ерунда какая-то. — В бедре одна хреновина треснула и сместилась.