Елена Тодорова – Тебя одну (страница 78)

До мозга боль доходит с опозданием. Закорачивающая нервы жгучая пульсация добирается еще позже.

Я моргаю, сбрасывая с ресниц слезы. Они неосознанные. Инстинктивные. Защитные. От рези и дыма. От того визга, что сохраняется в ушах.

Смахивая кровь пятерней, не верю тому, что вижу ее на пальцах. Как псина, дергаю башкой, но звон не исчезает.

Зрение размазано, и все же я вижу, как Лия подскакивает. Тогда же понимаю, что отдача оружия сбила ее с ног.

Я стою, но шатко.

Когда она подлетает ко мне, едва не заваливаюсь. Руки ледяные — кайф. Дают мгновенное облегчение, когда начинают курсировать по моей пылающей репе. Перед глазами все скачет. В висках гудит ржавая сирена. Не слышу, но чувствую, что дышу тяжело. Стекающие вниз капли щекочут кожу и расползаются мерзкими потоками.

Губы Фиалки движутся, но я не слышу слов. Вижу в ее зрачках не просто панику, попросту бешеный ужас. Читаю без звука, что говорит.

— Боже… Дима… Дима… Димочка… Скажи, что ты жив… Пожалуйста, скажи… Умоляю…

Хах. Моя ж ты биполярочка. Автономная. Независимая.

— Любишь меня… — резюмирую и во весь рот улыбаюсь.

Как дурачок. Безумно, мать вашу, счастливый дурачок.

Слух восстанавливается. Что способствует? Либо разминка артикулярного аппарата, когда я начинаю говорить. Либо затрещина, которую мне отвешивает Шмидт.

— Я МОГЛА ТЕБЯ УБИТЬ! — предъявляет так громко, что я снова глохну.

Морщусь, но уже через мгновение снова скалюсь.

— Ну не убила же. Это до хрена значит.

Удар. Вторая пощечина. Сотрясает череп.

— Ты дебил?! — визжит, содрогается в истерике.

Снова замахивается.

Ловлю ее запястье. Сжимаю. Не до боли, но жестко.

— Хватит.

Она рвано дышит. Рвется. Пытается выдернуть руку, но я держу.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!!

— Я все понимаю.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!! — бьет меня в грудь второй рукой. Не сильно, но с такой эмоцией, что внутри что-то гасит ответной реакцией. Вот где боль. Стирает в порошок. — Я… Я… Черт…

Не заканчивает. Открестившись, хватается за голову. Срывается на рыдания.

Все. Пробило.

Притягиваю к себе, чтобы утешить, хотя самому без меры хуево. По самое горло.

— Дима… — со всхлипами забивается мне под подбородок. Прижимаю его к ее макушке. — Дима…

— Ш-ш-ш… Все. Дыши, Фиалка. Дыши.

Она то плачет, то рычит, то воет. Все еще раненая. Истекает кровью похлеще, чем я, хоть ее крови и не видно.

— Как ты мог?.. — голосит со всхлипами, срываясь на крики. — По самому больному ударил… Это жестоко! Это, мать твою, неоправданно! Ты предал не просто доверие… Все, что у нас когда-либо было!

Я не двигаюсь.

Только чувствую. Ее. Разбитую. Дрожащую. Проклятую. Мою.

— Скажи хоть что-нибудь! — требует, заглядывая в глаза. — Объясни!

Это пиздец, ведь я знаю, что она не услышит.

— Не было другого выхода, Фиалка, — продавливаю хрипло, ласково приглаживая ее растрепанные волосы.

Она замирает. Всматривается. Знаю, что видит. Но ей мало. Резко толкает меня в грудь.

— Хочешь и дальше воевать?! До бесконечности?! Снова и снова разрушать друг друга?!

— Нет. Не хочу, — отражаю тихо, хоть внутри рвется и дрожит. — Все и так разъебано.

В коттедж врывается охрана. Среагировали, блядь, на выстрел. Не прошло и года. Прошу их убраться на хрен. Сначала спокойно. Потом ревом.

— Съебались из моего дома, к чертовой матери!

Наконец, они отступают.

— Все чисто, — произносит один из них в рацию.

Дверь захлопывается.

Тишина.

Грудь Лии резко вздымается и опускается. Фиалка растирает слезы, которые уже сделали ее лицо красным, опухшим, мокрым и, очевидно, соленым.

— Это хуже сотни ударов в спину! — доносит уже без крика, но не менее внушительно. Голос дрожащий, до отказа насыщенный эмоциями, которые, кажется, несовместимы в одном человеке. Смотрю ей в глаза и понимаю, что в этой смеси есть все — и боль, и гнев, и грусть, и ненависть, и любовь, и тоска. — Ты просто… Просто выпотрошил меня!

Она не преувеличивает. Я не оправдываюсь, хоть дьявольски хочется. Особенно, когда Лия, не переставая плакать, поднимается наверх и возвращается уже с сумкой. Всхлипывая и шмыгая носом, собирает какие-то предметы по гостиной.

Не мешаю. Опускаюсь на диван, упираю в колени локти, сплетаю пальцы и прижимаю их к подбородку.

Внутри все рушится. В куче держит то, что Лия не кричит, как раньше, что никогда не простит. Что она не прощается навек. Что любовь, при всей тяжести ситуации, сильнее боли и ярости.

Я тоже другой. Разница есть даже со вчерашним. Да, блядь… Даже с утренним. Даже с той секундой, когда Фиалка вошла в дом.

И прежним я уже не стану.

— Где будешь? — все, что спрашиваю.

Она не смотрит. Сметает с полки какие-то фотографии.

— У бабушки.

Стискиваю пальцы крепче. Костяшки белеют.

— Я все так же сильно люблю тебя, — выдыхаю, наблюдая, как она мечется по комнате, собирая вещи. — Час назад думал, что буду тебя любить, даже если ты снесешь мне голову.

Руки Фиалки застывают, словно она слышит, но не до конца верит.

— А сейчас... — продолжаю, когда ее взгляд, наконец, цепляется за меня. — Сейчас я понимаю, что буду любить тебя, даже если ты окончательно выберешь себя.

Лия не двигается, не дышит.

— Я больше не нарушу твое пространство. Не сыграю на слабости. Не загоню в угол. Не возьму хитростью, силой, шантажом… — замолкаю, прокручивая в голове все, что мы пережили, и как же, мать твою, много дерьма я натворил. — Не заставлю выбирать меня через боль. Клянусь. Но я буду приходить, Ли. Буду носить тебе свою любовь, как кофе на завтрак. Как воздух, которым дышу.

Она уезжает.

Мне тяжело без нее. Но той безнадеги, что душила осенью, я не чувствую. Знаю, что мы еще встретимся. Что она снова посмотрит на меня так, как смотрела когда-то. Потому что любовь — это не про страх. Не про насилие. Не про принуждение.

Любовь — это про возвращение.

А мы, наконец, дошли до того, чтобы не уничтожить друг друга, а дать себе шанс. Вернуться в отношения, когда уляжется буря. По доброй воле.