Елена Тодорова – Тебя одну (страница 77)
Я снова там.
В той чертовой точке, где не осталось ни разума, ни милосердия, ни уроков, ради которых я проходила этот путь снова и снова.
Я превращаюсь в катастрофу. В гребаный шторм. И мне плевать, кого она снесет первым.
Руки трясутся, когда я вытаскиваю из шкафчика ружье, из которого Фильфиневич учил стрелять Елизара. Но эта дрожь — не от слабости.
От ярости. От бессилия. От того, что этот падальщик, черт возьми, говорит правду.
С сухим щелчком взвожу курок и прижимаю приклад к плечу.
Дима не шевелится. Просто смотрит на меня. С холодным вызовом. Точно так же, как в тот день, когда впервые сказал, что мы нечто большее.
Я бешусь и выравниваю линию прицела с центром его груди.
— Думаешь, не выстрелю? — голос ровный, почти спокойный, но горло рвет вулкан.
Дима смотрит прямо в ствол.
— Знаю, что выстрелишь.
Какого хрена???
Я ощущаю, как мне срывает крышу из-за того, что он читает меня. Из-за того, что до сих пор верит в то, что мы одно целое.
Пальцы сжимают ружье сильнее.
— Ты идиот, если веришь, что я рождена для тебя! — прицеливаюсь точнее, выводя мушку к его сердцу. — Хрен там. Хрен тебе.
Удар пульса в висках.
Выдох.
Сердце в режиме безумия.
Я не человек. Я разряд. Чистая энергия.
— Я рождена шаровой молнией, — заявляю, размазывая все, что он говорил и думал.
Перед тем как нажать на спуск, ловлю его взгляд.
Доля секунды. Доля вечности.
В этих дьявольских глазах ни грамма страха. Только безоговорочная принадлежность.
Будто он не просто принимает пулю. Будто он принимает меня.
Всю. Полностью. Такой, как есть.
Взгляд заволакивает горячей пеленой, но я, блядь, моргаю и снова прицеливаюсь.
Сердце гремит в ушах.
— Чертов ублюдок! — кричу натужно.
И стреляю.
40
© Дмитрий Фильфиневич
Эйнштейн, чьи расчеты привели к созданию ядерного оружия, боялся, что с его помощью уничтожат мир. А я боюсь Фиалку.
Обман вскрыт.
Когда Белла сообщает об этом, я, на хрен, кончаюсь. Еще раз сорок сдыхаю, пока Лия добирается до дома.
Готовлюсь. Судорожно подбираю слова. Выстраиваю фразы, которые могут исправить, исцелить, спасти. Но все к дьяволу из башки выносит, когда Шмидт входит в коттедж.
Ее появление — это вам не Hello Kitty. Это боеголовка, которая уже вошла в поле твоей гравитации.
Не уклониться. Не перехватить. Не отменить.
Если это любовь, мне нужно бессмертие. Потому что она будет убивать, понимаю со старта.
Правда, любовь, внушение — не амулеты на прощение. Гиблый щит.
Лия хватается за ружье.
Сердце — в бетон. Адреналин — прямиком в аорту.
В глазах ее нет ни дна, ни берегов. Ни одной трещины, куда можно протиснуться, чтобы схватить, удержать. И я понимаю: все, конец. Время вышло. Что бы я ни сказал, она меня размажет. Тысячу раз, тысячу фраз — тщетно! Режим уничтожения «Фиалка» запущен.
Она целится четко. Насквозь.
Да, этим своим «насквозь» она собирается в прямом смысле пробить меня.
Я не сомневаюсь в Лии. Ни в одном сказанном ею слове. Ни в одном действии. Ни в одном направленном на меня чувстве. Ей хватит и боли, и ярости, и силы, и смелости.
Страха нет, потому что смерть для меня всегда была связана с жизнью. С бесконечным горем. С адским одиночеством. С проклятой необходимостью доживать воплощение.
А физическая гибель — это самое худшее.
Казак не умирает — он в небо летит. Вот что мне близко.
Смотрю Лие в глаза. Впускаю в себя ту бурю, что разрывает ее изнутри. Принимаю. Всю ее принимаю.
«Адонай Элохейну, Адонай Эхад[1]», — провозглашаю я мысленно.
Несмотря на понимание, что Бога здесь нет. Ни в ней, ни во мне. Его нет в этой комнате.
Но есть ангелы и демоны. Пока мы с Фиалкой меряемся истинами, те сплетаются в сокрушительном хоре. Иконостас против воя. Писание против хулы. Религиозное против антирелигиозного. Они заставляют живущее в нас добро сражаться с нашим же злом.
Неважно, кто прав, а кто виноват. Когда ярость выходит из-под контроля, даже правда на правду — это война. Бойня. Разруха. Конец ебаного мира.
Не разрываем контакт. До последнего. До края. До предела.
В ее залитых слезами глазах что-то меняется. Некое чувство пробивается сквозь ярость и боль. Прокладывая себе путь наверх, разрезает ее изнутри, расслаивает, крошит.
Лия сопротивляется.
Кривясь, мотает головой. Толкает свою злость наружу. Дожимает спусковой крючок.
Я задерживаю дыхание.
И…
Фиалка дергает ружье. В последнюю секунду. Рывком. Молниеносно. Как будто ее саму выбивает из нутра.
Грохот выстрела похож на взрыв. Раскалывает воздух. Бьет в уши. Бьет в сердце. Бьет в кости.
И…
Удар.
Сначала я даже не понимаю, где. Только резко швыряет репу вбок, словно в лицо дали открытой ладонью. Только это не ладонь, а… жар. Обжигающий. Кожа вспыхивает адским пламенем. Левая часть, по волосам, ухо — чиркает дробью, срезая верхний слой кожи. Краем зацепило, но этого достаточно, чтобы заструилась горячая и липкая жидкость.