Елена Тодорова – Тебя одну (страница 46)
Мне нужно услышать.
— Воплощение? — напоминает о себе не скрывающий сарказма Тоха.
— Свою жизнь из тысяча девятьсот тридцать седьмого, — продолжаю в спешке, ощущая, как к горлу подступает комок.
— Сейчас два куска пятьдесят восьмой, — пытается вразумить меня лось, но его реплика звучит как выстрел в пустоту.
В общем и целом впечатлений не производит.
Однако в пожароопасной атмосфере вспыхивает сам воздух. Воспламеняется, как газ. И я чувствую, как меня накрывает с головой.
— Ага, в курсе я про настоящий год. Только мы с Люцифером седьмую жизнь вместе, — ознаменовываю, глядя Диме в глаза, как нечто исключительно важное. — Седьмую несчастливую жизнь. Возможно, скоро кто-то умрет.
Присутствующие охают. Эффект достигнут. Да не тот.
— Я, конечно, не гинеколог, — протягивает Шатохин, — но по-моему, это пизда.
— Не пизда, а реинкарнация, — невозмутимо поправляю его я. Дальше голос начинает серьезно дрожать. Не управляю им, когда озвучиваю самое важное: — И сегодня я узнала, что измен, из-за которых я в прошлом сошла с ума, сдала Фильфиневичей НКВД и загубила дочь, не было, — последние слова — самый натуральный крик.
Он вырывается из меня вместе с кровавыми сгустками, которые отходят из души. Периферийно ловлю движение — Дима подается ко мне, но останавливается. Его лицо снова зашито, но глаза выдают: он горит. Горит вместе со мной. Горит из-за меня.
Он не успел. Тогда. И не успеет сейчас.
Выбегаю из дома прежде, чем теряю способность видеть. На задний двор выскакиваю. Как есть выскакиваю.
Без верхней одежды. Без надежды. Без четкого понимая, что буду делать дальше. Практически без памяти.
В панике. Господи Боже, в истерике.
Холодный и свирепый ветер хлещет по лицу, но я ничего не чувствую. Слезы текут по щекам, словно горячая лава, которая выжигает меня изнутри.
Я не могу остановиться, пока не упираюсь животом в перекладину пирса.
Вот и все. Достигла предела. Все, что держала месяцами, сорвалось, словно лавина. Она не оставит меня в живых.
Вглядываясь в темную морскую пучину, задаюсь единственным здравым вопросом: «Прыгнуть?».
Странно, я не чувствую страха. Только боль. Глухую и беспощадную. Она заглушает все остальное.
Заледеневшие пальцы сжимают перекладину пирса до побелевших костяшек.
Один барьер до исчезновения. Всего один.
И вдруг сквозь шум ветра и хлест волн доносятся шаги. Негромкие, почти беззвучные. Но в этом вся их мощь.
Я знаю, кто это. Знаю еще до того, как ощущаю его присутствие позади себя.
— Не делай этого, — его голос звучит твердо, но в нем нет приказа, только мольба.
Я не оборачиваюсь, но мое тело будто еще сильнее замерзает. Молчание между нами становится невыносимым. Блядь, просто пустота! Та самая бездна, которую никто из нас не способен заполнить.
— Лия, — произносит Дима чуть тише. Теперь в его голосе только тепло, такое редкое и такое нужное. — Если ты сейчас прыгнешь… — он делает короткую паузу, — я за тобой.
Слова врезаются в меня, как лезвия тысячи пил. Смотрю на скалистую тьму, и слезы с новой силой заливают лицо.
Надсадный вдох, и я резко оборачиваюсь.
Взгляд, который встречает меня, так мало напоминает того бездушного Фильфиневича, которому я собиралась напомнить, что в принципе мы оба умеем плавать, остальное в руках Господа… Раненый, воспаленный, полный того же отчаяния, что разрывает меня изнутри.
— Я все сломала! Я! — кричу, срывая голос. Захлебываясь слезами, как ополоумевшая, повторяю: — Я! Я! Я сломала! Как с этим жить?!
Дима хватает меня за плечи, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Руки горячие, как будто пытаются растопить лед, сковавший мои сердце и душу.
— Как жить?! Отстаивая то, что тогда не смогли отстоять! Седьмая жизнь, восьмая… Да хоть сотая! Я все равно не отпущу тебя. Никогда.
Эти слова, его тепло, его отчаяние — все это разбивает мою бронь. И я срываюсь. Начинаю плакать так, как не плакала никогда.
С криками. С воем. Навзрыд.
Дима притягивает меня к себе, не позволяя мне упасть ни с пирса, ни в пропасть созданного нами мрака. Прижимает так крепко, что кажется, заходясь в истерике, об него я и травмируюсь. Ломаюсь до основания.
Но именно из этого основания в будущем может что-то вырасти. Укорениться, пробиться сквозь тьму и, возможно, однажды дать тот цвет, который мы не единожды загубили.
25
© Дмитрий Фильфиневич
— Какой матерью ты меня выставляешь, забирая моего несовершеннолетнего, нуждающегося в особенной опеке ребенка из клиники в свой дом?
Этот чертов вопрос мать выбрасывает из недр своего аристократического нутра по дороге из той самой клиники, с тем самым ребенком на заднем сиденье.
Я, безусловно, скотина еще та. Давно не новость. И пацана не жалую. Но выкидывать нечто подобное — даже для меня через край.
Сжав руками руль, на автомате пробиваю взглядом по зеркалам. Салонном, в том числе. Елизар, не реагируя на беспардонные разговоры, с каким-то совершенно нереальным восторгом лупит в боковое окно на мир, который мы давно перестали замечать.
— Коттедж на вашей с отцом территории, — раскумариваю мать сухо. — Можешь говорить, что это дом для детей. У кого-то комната, у кого-то этаж, а у кого-то целый дом.
— Да уж, — брякает недовольно. — Для детей и ушлой девицы, которую когда-то пожалела по своей безграничной доброте.
На этом куске «материнских переживаний» едва не сбиваюсь со своих размеренных волн. Резко снимаю ногу с педали газа и перекидываю на соседнюю с экстренным намерением яростно выжать тормоз. До полной, сука, остановки. Чтобы кто-то влетел своим непробиваемым мозгом в панель. Благо зависаю раньше, чем подошва ботинка касается тапка. Накатившая было злость сливается горячей волной вниз. Получив возможность снова думать, заставляю себя откинуться на спинку кресла и вернуть ногу на педаль газа.
Попутно приоткрываю окно, впуская в салон, без вопросов, особенный первоапрельский воздух. Еще вчера по местности бродили холод и сырость, а сегодня пахнет весной.
— Я предупреждал тебя, мам. Повторюсь один раз. Последний, — акцентирую со всей серьезностью, четко продавливая каждое слово и оставляя паузы для максимального, блядь, осознания. — Фильтруй свой интеллигентный лексикон, когда говоришь о Лие. Со мной. С посторонними. В своих мыслях.
— Я прошу прощения… — роняет мать, не обозначив причин своих извинений.
Прямо в середине речи, со всей своей высокомерной нетерпимостью, поджимает губы и, задирая нос, трясет головой.
Сука, когда-то я это впитывал. А сейчас раздражает до зубовного скрежета.
Да и стыдно за нее, пиздец. Мать как-никак.
Много за что стыдно.
— Ты привел ее в наши владения, объявив, что намерен связать с ней свою жизнь… Но кто она, скажи? Никто. А как позволяла себе разговаривать со мной, пока находилась у нас в качестве прислуги? Без тени почтения. Но это еще полбеды. Можно простить, приняв ее невоспитанность. Так она еще и в стриптизе этом засветилась… Ты понимаешь, какое впечатление это произведет на людей нашего круга?
— Да хоть в борделе, — парирую жестко, но без эмоций. — Эти люди перемыли нам кости задолго до появления Лии.
Снова бросаю взгляд в зеркало заднего вида — на Елизара, первая степень родства с которым была подтверждена только пару месяцев назад. По инициативе младшего брата моего отца и одновременно бывшего любовника моей матери.
Вот вам и знатные люди. Элита, блядь, общества.
Пацан, видимо, успел прислушаться. Не думаю, что уловил тонкости. Но мой взгляд принимает как манну небесную. С гребаным поклонением, от которого мне сходу становится тошно.
— Неправда, — отвергает мать в сердцах, заливаясь краской. — Никаких пересудов не было. Дела семьи всегда оберегали.
— Дела… — повторяю, со смешком качая головой. — Это ты так думаешь, — припечатываю твердо.
Но мать отвлекает то, что я тянусь за сигаретами.
— Ты же не собираешься курить при мне?
Не «в салоне». Не «при малолетнем ребенке». Именно «при мне». Как будто она центр всего, что происходит вокруг.
Молча затягиваюсь. Пускаю кольца.