Елена Тодорова – Тебя одну (страница 35)
Вкуривая, пристраиваюсь и с оттяжкой забивая болт. Настойчиво. До конца.
С-с-сука…
Зачем мне земля пухом, если я, не озадачиваясь тем, чем оплачен проезд, с двумя пересадками достигаю рая.
[1] Здесь: речь об обычных сигаретах.
[2] Штопор — термин из авиации, означающий резкое и неконтролируемое падение самолета с вращением вокруг своей оси, при котором нос машины уходит вниз, стремительно приближаясь к земле.
[3] Здесь: жир (мол. сленг) — кайф, максимальное удовольствие.
20
© Дмитрий Фильфиневич
В наш первый раз Шмидт молчала, это я помню наверняка.
А сейчас… Кричит.
Потому что эта близость — катарсис[1]. Каждая клетка орет: вот оно, мать вашу, настоящее. Долгожданное. Жизненно необходимое.
Нет ни боли, ни страха, ни сомнений.
Только я и она — Люцифер и Фиалка — слитые в яростном пламени тысячелетней страсти.
В раю не задерживаемся. И немудрено — не место нам там.
Next level.
Выше. Жестче. Забористее.
Конный спорт в прошлом. Теперь наш транспорт — ковер-самолет.
Сука, куда эта кровать так наваливает?
Маршрут полета в режиме автопилота.
— Нужна пауза? — хриплю я, цепляясь за иллюзию стойкости, которую просто обязан вытягивать, чтобы ликвидировать хаос внутри Лии.
Она накалена, как солнце в зените. В пылающих ножнах только меч самурая, но кажется, будто он и есть абсолют. Полная чушь — эта ваша евклидова геометрия. Все меняется: формы, размеры, пропорции. Весь я.
Мать вашу… Я горю, как долбаная шмаль.
— Не дождешься, — выдавливает Шмидт, беспощадно отметая мой широкий жест. Раскусила же, ведьма. Ко всему еще и мышцами зажимает так, что, блядь, просто дым из ушей валит. — Двигайся, — подстегивает нагло.
Когда я, стиснув зубы, пытаюсь выровнять угол, шманать нас начинает основательно. Затащив на кровать все конечности, чтобы минимизировать контакт, чуть ли не в планку вытягиваюсь. Но член из Фиалки, конечно же, не вынимаю — слишком долго стремился туда попасть.
Похрен, что болит все тело. Похрен, что нервы, полыхая в общем огне, сгорают, сука, как хворост. Похрен, что сердце гремит, трясется и трещит, разваливаясь на куски, будто кто-то сверлит его перфоратором. Похрен, что в спинном столбе по всем ощущениям не позвонки, а уебищные скрепы сидят, которые при нагревании тела становятся еще и дохуя жгучими. Похрен, что мышцы хватают судороги, скручивая их в сраные узлы. Похрен, что электричество шароебит по организму, как по локальной сети.
Блядь… Да много этих похрен. Все неважно, пока я в Лие.
Последние полгода подтвердили, что жизнь без нее — самый темный угол в карцере. Туда не суются даже бактерии. И для такой твари, как я, это не просто ад. Это вечность.
У Фиалки своя мотивация сохранять эту сцепку — настолько ушла в преступный азарт, садюга, что приподнимает за мной таз, лишь бы не соскочил.
Вот и остается между нами член, как винт. Заякорился, блядь.
— Увеличь доступ, — требую чисто из жадности. И едва Лия разводит ноги шире, с матами лезу на стену: — Твою ж мать…
Стена дальше, ок. Вцепляюсь руками в долбаное изголовье. Бронза — металл благородный, но в нашем случае главное не это. Главное, что она, сука, прочная. Захочешь — не вырвешь. Это вроде как дает какие-никакие гарантии оставаться не только на кровати, но и в этой гребаной реальности. А еще… Сдерживать силу.
Шмидт же — сама нестабильность.
Вдавив пятки в матрас, она тянется вверх и обвивает мою шею руками.
Мать вашу…
Горячие пальцы легко скользят по моим щекам. И этот слабый, но, блядь, до ужаса значимый жест ломает внутри меня последние барьеры.
Глаза в глаза. Обмен энергией. Перестройка систем.
Бля, сука, че за лютый движ? Почему я, взъебурив девчонку, чувствую себя так, словно взгрели меня?
Позволяю себе приблизиться, пока дыхание Фиалки — опаляющее, как выброс магмы — не ударяется мне в губы.
— Кажется, ты филонишь, — дразнит та, что минуту назад наотрез отказывалась исполнять свой долг. Медленно вращая бедрами, раскачивает совершенно нездоровую хрень. Мой ствол на грани разрыва. — Откосить хочешь?
— Если бы хотел, меня бы в тебе не было, — высекаю глухо. И напоминаю: — Я доброволец.
Кто еще?
В наличии самурай, викинг, шейх, рыцарь, хан, казак, солдат, граф, олень, сатана… Пока я перебираю сущности, пытаясь решить, в каком обличье будет проще справляться, Фиалка по-тихому имеет мой член.
Ох уж эти проклятые танцевальные штучки. Подвижность таза — чисто имба[2]. Без напряга лихо полирует шпагу, выжимая, сука, все силы.
Грядет конкретный, блядь, разлом. Но я не могу остановить эту анархию. А значит, как и всегда, должен ее возглавить.
Сжав опору до скрипа, совершаю резкий выпад навстречу Шмидт. Ее тело, будто вылепленное под мою мощь, на этот неожиданный толчок отзывается гуттаперчевой волной. Приняв новую адаптационную форму, демоница раскрывается таким глубоким и обволакивающим жаром, будто вывернула себя наизнанку.
Ноги вразвес. Бедра мотают в такт. Руки росомахой по моей спине.
Скребет по коже основательно. Казалось бы, не оставляет смертельных борозд, и хуй с ним. Но проблема в том, что ведьма метит. И эти метки горят сильнее любой раны. Если бы мне на поясницу выплеснули чан кипящего масла, клянусь, эффект не был бы таким разрушительным.
Прошивает насквозь. Разрывает нервные цепи и выжигает их окончания. Заставляет, мать вашу, потеть и содрогаться.
Одной рукой натягиваю изголовье, как парус. Второй, сжав шею Шмидт, укладываю ее на матрас. Она вырывается, мотает головой и сыплет очередную порцию острот из словарика. Но я не сдаюсь. Зафиксировав ведьму в безопасном положении, вбиваю сваю до упора.
Снова и снова.
Быстро. Жестко. Глубоко. Амплитуда на максимум.
С-с-сука… Так ломает в процессе, что готов от давшей угла похоти выть во всю глотку.
Чертова кровать трясется и скрипит, как корабль, идущий наперекор шторму.
Когда мы, блядь, сменили транспорт?
Я и сам, неутомимо работая тазом, словно сквозь стихию пробиваюсь.
Тесную. Липкую. Огненную. Дурманящую.
Каждый толчок в Лию — это мгновенный взрыв, раскидывающий меня изнутри. А у меня, сука, нет ни секунды лишнего времени, чтобы разбирать завалы. Они множатся, превращая внутренности в пульсирующее месиво.
Грудь сдавливает. Гремящее сердце гонит по венам ртуть. Мышцы пресса рвет от напряжения. Кожу заливает потом.
Я буквально пригвождаю Шмидт, вбивая в матрас с такой яростью, что, кажется, намерен пришпилить ее к этой долбаной кровати навек. Движения все яростнее, на грани апогея. Но я не могу остановиться — все чувства слишком близки к сингулярности[3].
Фиалка стонет уже практически безостановочно, прерываясь моментами на свирепое рычание, влажные хрипы и куда более редкие всхлипы. Размахивая руками, безуспешно преследует цель вцепиться мне в плечи и утянуть за собой.
Зачем?!
Не поддаюсь. Не могу.
Просто, мать вашу, проникая в ее демоническую сущность, трахаю, утверждая свою власть.
— Дима… — тянет Шмидт, когда осознает бесполезность своего дебильного словарика.