Елена Тодорова – Тебя одну (страница 21)
— Ну ребенок же! Парни! — вновь с укором одергивает Варя.
Все затыкаются. Жаль, ненадолго. Как только женщины идут укладывать малую спать, Чара выкатывает бар, и разговор резко мотает назад — в золотые годы нашей деградации.
— Ключница водку делала, — цитирует Тоха со знанием дела после очередной стопки. — Ну и говорю я ей: «Че, как ебать тебя будем?».
Я хоть и не бухаю, а рвотные позывы ощущаю.
Без каких-либо предпосылок поднимаюсь и иду в обход по рукопожатиям.
— И куда ты? — удивляется Бойка, явно не одобряя мой слив. — Выходной же. Когда еще посидим?
— А он боится, что в его владениях за это время устроят дворцовый переворот, — хохмит захмелевший лось. — Есть кому теперь…
Бросаю на него жесткий взгляд, мол, посмей только проболтаться.
И, дабы не оставлять вопросов, сдержанно озвучиваю:
— Есть нерешенные проблемы.
— Помощь нужна? — мгновенно откликается Чара.
— Сам, — коротко роняю я.
И, не сказав больше ни слова, ухожу.
Псарню, открывая королевский вольер, выдает мне Лиза. Дичь, но эти шкуры не просто помнят меня, еще и приходят в восторг. Скачут как ненормальные, норовя залить слюнями с головы до ног. Хорошо, что сами по себе шпингалеты — есть возможность избежать тотального пиздеца.
Лиза смеется, а я, скрепя сердце, открываю заднюю дверь.
— Домой, — командую коротко.
Бигли тут же влетают в салон.
Глядя на то, как по обивке размазываются грязь и следы бурной радости, не могу не поморщиться. Чтобы не рвать себе нервы, спешно отсекая бедлам, захлопываю дверь.
— Если ты их забираешь… — тихо протягивает Лиза, заставляя меня обратить на себя взгляд, — …значит, Лия вернулась?
Я замираю.
Вопрос простой, но столько эмоций поднимает, что за грудиной аж вспыхивает.
— Вернулась, — выдаю я сухо, цепляя на рожу маску полнейшего равнодушия.
Лиза же… Черт знает, что Шмидт обо мне рассказывала, но, как ни странно, неприязни в ее глазах не замечаю. Только какое-то гребаное сочувствие и робкую надежду.
— У нее все хорошо? Она не выходила на связь… И…
— Все в порядке, — быстро заверяю я, лишь бы не рассусоливать.
— Приедешь с ней в следующий раз?
— Если будет от меня зависеть — да. Ты же в курсе, какая Шмидт.
Этого достаточно. Детали не нужны. Чарушина понимает, о чем я говорю.
— Знаешь… — шепчет еще тише, чем до этого. — Хоть на гербе твоего рода изображен ворон, вы с Лией напоминаете мне орлов. А их природа такова: когда самка выбирает себе пару, она берет ветку и кидает ее с высоты. Самец ловит и приносит ей. Она снова бросает. Снова и снова. Так продолжается до тех пор, пока самка не убедится в способности орла ловить птенцов при обучении летать, — под завязку этой аналогии в глазах Лизы стоят слезы. А я… По мне, мать вашу, такая дрожь гоняет, что в собственном теле тесно становится. И да, глазам тоже горячо становится. — Такова природа, — повторяет она так же многозначительно.
И на крайней фразе внутри меня что-то с хрустом ломается.
Я не знаю, что ответить. Да если бы и знал, слова так и так не прошли бы таможню.
Сука, я сам не свой. В каком-то тумане.
Киваю Лизе скованно, будто кто-то сдавил шею. Обхожу тачку, падаю в водительское кресло, запускаю мотор и с гудящим, сука, вакуумом в башке выезжаю со двора.
14
© Дмитрий Фильфиневич
Три дня, как перемахнули равноденствие, а темень врубается все так же рано и внезапно, словно кто-то наверху тупо дернул тумблер. Моргнул разок, и ночь уже заглатывает леса, поля и трассу, оставляя лишь путаную гирлянду мутноватых огней манящего издали академгородка.
Сука, я в таких минусах… Ниже некуда.
Голова трещит, будто ногами отбили. Из-за бесконечной перемотки сказанного Шмидт то и дело перетряхивает, вынося за пределы телесной оболочки. Гул, ор, звон — это не мысли, а сирены. Пытаюсь отключить, но не получается. Это бессилие напитывает дополнительной злостью. Так еще Лиза со своими аналогиями… Каждое слово чисто соль на раны.
Стискиваю зубы. До предела.
Но сердце, сука, неизбежно превращается в растрескавшийся сосуд, из которого уже буквально фонтанами выплескивается ядреная химия.
Показавшаяся за академгородком усадьба маячит как финальный рубеж на переходе в новую реальность. В грудь словно керосина хлестнули — возобновляется то адово жжение, которое не дает жить полновесно.
Мать вашу…
Последние метры до коттеджа действеннее, чем полотно самых ударных глаголов.
Включаю волевые и якобы спокойно выхожу из тачки. Выпускаю псов. Признав территорию, те с лаем разбегаются по двору. А я с той же выдержанной неторопливостью, сжимая кулаки, шагаю к дому. Плитка вибрирует под ногами, создавая эффект землетрясения. Кажется, вот-вот раскидает все.
Открываю дверь и застываю. Первое впечатление нехорошее. Темно и глухо, будто в бункере. Эта пустота резонирует внутри меня, забивая фильтры токсинами.
Сбежала, что ли?..
Сердцебиение — массированные прилеты авиации. Пульс при этом — разрывная нить.
Как? Когда? Зачем? Почему не сообщили?!
Мысли, как чертовы молнии, шарашат по башке, оставляя искры и дым.
А тут еще шкуры... Влетели в дом, как торпеды, и со скрежетом расчеркивают своими гребаными когтями давеча безупречный матовый мрамор.
— Фу. Сука. Место, — накрываю этот балаган глубоким и мощным рыком.
Шпана отзывается оперным оркестром: тянут в унисон бесячий вой, будто я не команду дал, а концерт объявил. И вроде, падлы, слушаются, только вот прежде чем прижать свои засранные задницы к поверхности, запрыгивают на мой новый девственно-чистый диван.
— Ебана в рот… — сиплю на пониженных. Горло будто песком набито. — Да я сам еще по нему толком не топтался, — срываюсь на злой смешок. — Су-у-ука… — на выдохе. — Нашли, блядь, трон.
И вдруг… Херак. На втором этаже загорается свет.
Зависаю. Кислород, словно комок гребаной шести, застревает между горлом и легкими.
Слышатся шаги. Точнее, шлепанье босых ног.
Да все верно. Ожидаемо. Не могла же Шмидт в самом деле смыться.
Но мое сердце, воспользовавшись ручным, мать вашу, тормозом, будто машина, над которой я потерял управление, уже валит боком в кювет.
Краем глаза цепляю момент, когда врубается сенсорная подсветка лестницы, однако полноценно повернуться не могу. Тело будто намертво заклинило. Паралич с головы до ног, как бы мозг не бил тревогу.
Пялюсь на собак, словно эти шкуры могут дать подсказку. Те в свою очередь, взбудораженно дергаясь и переминаясь, таращатся на меня. Не дождавшись команды, заряжают новую перепевку, в которой каждый из них стремится взять октаву повыше.
Шикарно, блядь. Прям оркестровка моего внутреннего раздрая.
Шаги становятся ближе. Тихие и замедляющиеся, вбиваются в мое сознание, как ржавые гвозди.
— Чарльз! Диккенс! — радостно вскрикивает Шмидт.
Лишь после этого, судя по звукам, переходит на бег. Псарня, не в силах более ждать, срывается ей навстречу.