Елена Тодорова – Это всё ты (страница 115)
– Я-я-ян…
Наклоняясь, с улыбкой целую плечо. Завороженный ее красотой, смотрю в глаза, медленно моргая. Попутно осторожно скольжу ладонью вверх. Перебираю пальцами позвонки.
– Все в порядке, Ю. Отдыхай. Не трогаю больше. Просто шучу. Ты сама провоцируешь.
Прикрывая глаза, даю ей возможность успокоиться. Однако ее дыхание еще долго ощущается взволнованным.
– Что ты со мной сделал? – шепчет она, выталкивая переживания растерянного и обреченного человека.
Не открывая глаз, улыбаюсь.
– Всего лишь немножко отлюбил.
– Немножко?.. Разве это любовь?
– Одна из духовных скреп.
– Мм-м…
– Владея адом, мечтаем о рае. А завладев раем, рвемся снова в ад. Чтобы поймать баланс, нужно нам эти два мира соединить.
– Завтра?
– Завтра. Спи.
И Ю засыпает. Я же, едва уловив, как выравнивается ее дыхание, открываю глаза и до рассвета их не смыкаю.
Когда в комнате становится прохладно, натягиваю на неподвижную заю одеяло. Сам прижимаюсь к ее боку насколько могу крепко. Тревожить не хочу.
Внутри столько энергии… Накачала Ю такой мощью, мир готов покорить. Гоняю в голове различные мысли, строю планы и раскидываю, что и как должно быть, когда уедем вместе в Киев.
«Ты, блядь, нажестил, конечно… Надо было мягче…» – сокрушаюсь, пока перемотка событий ползет на десятый круг.
– Я для тебя все сделаю… Клянусь… – шепчу едва слышно, глядя на свою спящую девочку.
А мысленно ставлю зарубку:
«Утром, когда проснется, сразу скажи ей, что любишь…»
Незаметно отключаюсь. Но ненадолго. Ю продолжает тихо, словно мышка, посапывать.
Рассматриваю ее в яркости дневного света. Эти ее веснушки, родинки, губки – все то же самое, на чем я залипал в девятом на биологии. И ведь даже не думал… Просто не смел уйти в своих мечтах настолько далеко, как сделал это ночью физически.
Выскальзываю из постели, чтобы вернуться через двадцать минут с завтраком. Приземлив столик поверх бедер Юнии, прижимаюсь к ее щеке губами.
– Я тебя люблю, – бужу этими словами.
Подтягивая одеяло до самого подбородка, она смущенно рассматривает еду. Ухмыляясь, падаю на подушку рядом.
– Зачем?.. Ты же… Я больше не хочу... Заниматься…
– Какая ты все-таки смешная, Ю… Это просто яйца курицы, – тычу пальцем в сторону парующего омлета. – А мои, – перевожу указатель на свой выпирающий пах, – пустые, кстати.
Ну, почти.
Просто я решил не пугать Юнию вот так сразу.
Несколько поздно решил… И все-таки.
Она розовеет и больше никаких реакций не выказывает.
– Что не так, зай?
Долго решается, но признается:
– Я не могу есть без трусов…
Закатывая глаза, смеюсь.
– Как насчет небольшого авантюризма, Ю? Расслабься, и тебе понравится.
И снова она колеблется. Однако в итоге поддается на провокацию. Стоит лишь пару раз поцеловать. Жарко. С языком. Сам от нее с трудом отрываюсь. Воскрешаю ведь все, что делали ночью, и накрывает цунами.
– Я люблю тебя, – замечаю, что говорю эти слова все чаще, все охотнее, все искреннее.
Расправляемся с завтраком вдвоем. Даже с чаем Ю помогаю.
–
Ничего не могу с собой поделать. Меня приводит в восторг ее стыдливость. Когда щеки Ю алеют, точно знаю, что это происходит не из-за мороза. Опускает взгляд, а я вспоминаю, как отчаянно она хваталась за меня ночью, как сильно текла, как беспомощно смотрела в глаза, как будоражаще стонала и как сладко кончала.
– Прекрати, – частит смущенно, сгребая в кулаки мою куртку.
– Не могу, – дроблю с усмешкой и прижимаюсь лбом к ее лбу.
– Обними меня.
Это запросто.
Накидываю хомут и выдыхаю:
– Обнимаю… У меня такого ни с кем не было, Ю. Клянусь.
– У меня… тоже…
Смеюсь.
– Знаешь, я вроде как понял…
– Я-я-ян…
– Шучу, зай. Шучу, – стискиваю сильнее. – Очень тебя люблю. Вдребезги, Ю. Вдребезги.
– И я тебя, Ян… Очень!
А потом…
Едва входим в дом, звонит телефон. Увидев фотографию отца, принимаю вызов.
– Тебе лучше отвезти Юнию домой, – говорит он без всяких предисловий.
Вижу, что Ю слышит. Тут же краснеет.
– Почему? – толкаю спокойно.
– Ее ищут. Полгорода на уши подняли. Заявление на тебя написали. Не знаю, кто принял… Но к нам уже приезжали.
Яростный скачок артериального давления. Сердце на счет два – в реактивный полет. Были бы в городе, зацепился бы им за провода. А так… Бьется в потолок.
– Да пусть Филатов этой гребаной бумагой раздерет себе очко, – выпаливаю на эмоциях недопустимо грубо.
Ю охает и отворачивается.
Папа на том конце проводе отзывается тяжелейшим вздохом.
– Ночью умерла бабушка Юнии, – добавляет с явным сожалением.
Отстраненно отмечаю, как в лицо бьет резким потоком прохладного воздуха – это Ю совершает стремительный оборот.