Елена Столетова – Сыщик Корецкий Дело о русалке (страница 2)

Сей предмет дамского гардероба произвёл на Корецкого особенно сильное впечатление. Но вовсе не из-за изрядных своих размеров, а едва заметного, но всё же уловимого внимательным глазом шевеления, которое в нём происходило.

«Кошка у неё там, что ли?  Как бы не задохнулась…», – успел подумать сыщик за мгновение до того, как заметил длинный коричневый язык, высунувшийся из ридикюля. Язык, между тем, немного проболтавшись из стороны в сторону, скользнул к руке  немолодой дамы, возле которой остановилась барышня, и вновь скрылся в глубинах ридикюля.

Митя выронил из руки остатки бублика и медленно поднялся. Хозяйка «живого ридикюля», по-видимому, выполнив намеченное, двинулась дальше по тротуару и почти уже скрылась из поля зрения изумлённого сыщика, как вдруг с улицы раздался женский крик.

Дальше Корецкий действовал быстро, но довольно сумбурно, потому как, вместо того, чтобы немедленно броситься за барышней, сначала побежал на крик.

Вокруг дамы, лишившейся, как оказалось, своего браслета, начали собираться люди. Вдалеке раздался полицейский свисток, и Митя, выбравшись из толпы, бросился навстречу спешащему к месту происшествия городовому. Следовало либо немедленно сообщить о приметах вороватой барышни и указать направление, в котором она скрылась, либо уговорить городового выставить караул возле лавки Рузаева, а самому – броситься в погоню.

Митя Корецкий старался никогда не кривить душой, ибо нет ничего более трусливого, чем самообман, и более пошлого, чем ложь. А потому тут же признался себе: сейчас важнее догнать эту необычную воровку. И вот почему.

Чуть более полугода назад довелось Мите сидеть в засаде в доме одного мелкого чиновника. Чиновник утверждал, что по ночам некто устраивает в доме беспорядки: портит имущество, уничтожает продукты, чем доводит всех домочадцев до исступления. При этом посторонних лиц в доме не наблюдалось, а прислуга была сменена уже после первого такого инцидента. Самым странным было то, что звуков ночных погромов никто не слышал, все крепко спали и лишь на утро обнаруживали следы явного вредительства.

После нескольких жалоб Кошкин, считавший эту историю не стоящей выеденного яйца,  отправил-таки своего помощника проверить, в чём там дело. И Митя проверил. И увидел такое, от чего ещё долго не мог прийти в себя: некое существо, похожее на маленькую костлявую старушёнку. Уверенный в том, что не мог вот так, за одну ночь потерять рассудок, Митя занялся изучением сказок и легенд и выяснил, что столкнулся с самой настоящей кикиморой[3].

Однако пойти дальше он не решился. Не доложил Кошкину о своём открытии, да и чиновника с его бедами оставил, не помог. Последнее, конечно, было совсем не хорошо, и Митя задался целью выяснить, как с нечистью следует бороться, чем её изживать или, хотя бы, отгонять подальше от человека. Впрочем, пока что, отчасти из-за новых служебных обстоятельств, отчасти ввиду отсутствия  необходимых сведений, не очень преуспел.

Однако после той «незабываемой» встречи с кикиморой, начал он подмечать странности то в одном своём расследовании, то в другом. Однозначно утверждать ничего не мог, но будто бы чувствовал присутствие какой-то нечисти и надеялся однажды снова встретиться с ней лицом к лицу.

Между тем, завидев бегущего навстречу «студента», городовой выудил из ножен шашку. На всякий случай, решил  Митя, напрочь позабыв о том, что нет на нём ни мундира, ни каких бы то ни было иных отличительных знаков. А потому сильно удивился, когда шашка городового просвистела аккурат возле его головы.

Корецкий успел отпрыгнуть в сторону, но городовой тут же вцепился в рукав его тужурки.

– Стоять, мразь! – рявкнул блюститель местного порядка. – Заарестую!

Ошалевший от такого обращения сыщик поначалу замер, а затем дёрнулся, вырываясь. Рукав тужурки натянулся и начал с треском разрываться по шву.

– У, гадина! – рычал городовой, никак не желавший выпускать чересчур прыткого «студента».  – Я тебе покажу, как честных людей беспокоить!..

– Я Корецкий! – крикнул Митя, отпихивая городового от себя. – Я на задании!

– Какое мать твою, задание! Ты мне голову не морочь! – не унимался городовой и, по-видимому, заметив кого-то, крикнул: – Степанов! Давай сюда! Увёртливый гад попался, одному мне его не скрутить!..

Спустя несколько минут Митю в самом деле скрутили и даже доставили в околоток, где держали два часа, прежде чем из управления поступило подтверждение в отношении его личности. Из-под ареста Митя, одновременно и возмущённый двумя часами унизительного пребывания «в застенке», и смущённый из-за провала задания, проследовал прямиком в управление. И даже привести себя в надлежащий вид не успел – был немедленно препровожён в кабинет Дельшанского.

Наверняка, крики Николая Владимировича слышали даже в самом дальнем уголке двухэтажного здания, в котором располагалось сыскное управление. И, скорее всего, посмеивались над незадачливым Корецким, попавшим сначала в немилость к начальству, а теперь и вовсе оказавшимся на грани увольнения со службы.

Митя не оправдывался, понимал, что никакие его слова не смогут смыть позор. Стойко перенёс и крики, и мимолётные, завуалированные, но всё же бьющие точно в цель эпитеты, которыми его наградил Дельшанский. Ибо, несмотря на благие намерения, точное следование инструкциям и независящие от него обстоятельства, он и приказ нарушил, и в дурацкую ситуацию попал, и, вишенкой на этом слоёном торте, предстал перед начальством в совершенно неподобающем виде.

Дельшанский, наконец, зашевелился в кресле, руки от лица отнял и посмотрел на застывшего каменным изваянием сыщика со смесью недовольства и усталости.

– Я таких, как ты, Корецкий, много повидал, – заговорил он скрипучим, по-видимому, надованным от криков голосом. – Думайте только лишь о славе да почестях, имя себе сделать хотите. А не будет этого! Ни славы, ни имени не будет, коли к службе своей относиться как вздумается. Я ведь как только тебя увидел, сразу понял – пустой человечек. Не наш. И чего тебя в сыскное-то понесло, а? Неужто не предлагали по жандармсокму корпусу пойти?

Митя, до того державшийся довольно стойко, понял, что теряет самообладание, но ответил, чеканя каждое слово:

– Предлагали, ваше высокоблагородие. Я выбрал сыск.

– Не правильно выбрал, Корецкий! Ошибочку допустил! —Голос Дельшанского снова пошёл вверх. – Потому как не служить тебе в моём управлении! Сразу, конечно, тебя не выпру, но сделаю всё, чтоб сам ушёл!

«Вот и обозначилась окончательная диспозиция, – обречённо подумал Митя. –  Вот и послужил».

Будто ощутив перемену его настроения, одна из пуговиц на тужурке, державшаяся после столкновения с городовым лишь на одной ниточке, упала на пол и по лысоватому коричневому ковру покатилась прямо под стол Дельшанского.

Корецкий проводил её взглядом. Вздохнул. И сделал уверенный шаг вперёд.

– Ваше высокоблагородие, я готов продолжить наблюдение за лавкой купца Рузаева. Уверен, со дня на день грабители себя обнаружат.  Если вы прикажете…

– Прикажу, – оборвал его Дельшанский, поднимаясь, – ещё как прикажу! Будешь на Купеческой и днём, и ночью караулить! И только попробуй ещё хоть раз на бабу какую отвлечься! Тут же отправлю тебя обратно в околоток! И не посмотрю, кто тебя сюда… пристроил!

У Мити вспыхнули щеки.

Кто именно стоит за переводом Корецкого в сыскную полицию, было Дельшанскому хорошо известно. Но вот чего он не знал, да и не мог знать, так это того, что покровительства такого Митя не просил.

Случайно ввязавшись в дело о прокламациях социалистического содержания, которые по весне начали распространяться в Рогожске, Митя не предполагал, что сумеет не только выйти на след революционеров, но и подготовить почву для их ареста. Операцией по поимке преступников руководил лично чиновник для особых поручений при особе губернатора, надворный советник Константин Романович Усолов, недавно прибывший из Петербурга в целях усиления борьбы со всякого рода  антиправительственными элементами.

Оценив заслуги Корецкого, Константин Романович тут же предложил ему поступить на службу в жандармское управление, но подучил твёрдый отказ. Не желал Митя гоняться за теми, кто по глупости своей или же непониманию ценностей государства, решил против этого самого государства выступить. Идеи либералов ему были, пожалуй, близки, а вот грубые, разрушительные, нацеленные на уничтожение самой сути Российской империи воззвания революционеров вызывали отторжение.

Усолов отступил, но спустя некоторое время, при встрече, которую трудно было назвать случайной, снова заговорил о службе и тут уж предложил молодому помощнику околоточного надзирателя именно то, чего тот желал всем сердцем.

И Митя не отказался, принял помощь и ждал, когда же Усолов потребует от него ответную услугу. Потому как было сыщику совершенно ясно, что только лишь по доброте душевной такие подарки не делаются.

«Сам, отныне – всё сам», – так решил он, впервые переступив порог сыскного, и клятве своей более не изменял. Дельшанский, по-видимому, вполне довольный произведённым эффектом, покивал и приготовился ещё что-то сказать, но тут раздался стук в дверь.

– Что? – рявкнул он, недовольно глядя куда-то за спину Корецкого.