Елена Столетова – Сыщик Корецкий Дело о русалке (страница 1)
Елена Столетова
Сыщик Корецкий Дело о русалке
Глава 1
Кабинет начальника первого отдела сыскной полиции губернского города Рогожска, Николая Владимировича Дельшанского, походил скорее на канцелярскую контору, чем на цитадель законности и порядка.
Несколько сдвинутых вместе массивных деревянных столов, заваленных стопками бумаг, чернильные пятна на обивке стульев, расставленные вдоль стен монументальные, забитые до отказа папками с делами, шкафы – всё это свидетельствовало о ежедневном тяжёлом труде и постоянной спешке, в которой приходилось разбираться с нескончаемым потоком дел хозяину кабинета.
Оглушительная тишина, наступившая в кабинете после только что разыгравшейся сцены, удивительно резонировала с мыслями, возникавшими в голове молодого человека в изодранной студенческой тужурке, стоящего навытяжку посреди этого бумажного царства.
Митя Корецкий, вчерашний помощник околоточного надзирателя, а ныне – сотрудник сыскной полиции, проявляя деликатность, смотрел не на пытающегося вернуть лицу начальствующее выражение Дельшанского, а на портрет Императора Александра. Портрет, висевший на стене аккурат за спиной Николая Владимировича, разглядывать было удобно и… безопасно.
Митя любил этот портрет, и в тяжёлом взгляде Александра усматривал отнюдь не недовольство, а величие, каким и должен обладать государь и помазанник Божий. Однако сегодня Император смотрел на молодого сыщика мрачно и даже с явным осуждением.
«И зачем ты, Митя, пришёл в сыскное служить? – как бы говорил Александр. – Прав Дельшанский, не хватает у тебя на такую службу силёнок. Так что, братец, отправляйся-ка ты обратно в околоток. Тимофей Иванович, поди, заждался…».
Тимофей Иванович Кошкин, околоточный надзиратель, у которого Корецкий служил целых два года, действительно желал вернуть бывшего помощника. С тех пор, как Митя покинул околоток, дела у Кошкина шли неважно: распоясались городушники[1], кабатчики снова начали водку разбавлять, а городовые – брать взятки. Выходило, что все усилия пошли прахом, и околоток, так тщательно вычищенный Корецким, возвращался к прежнему своему состоянию.
Сочувствовал Митя Тимофею Ивановичу, своему первому начальнику и наставнику. Однако же делать шаг назад, когда выпала возможность заняться настоящими, большими делами и в сыскном деле совершенствоваться, не хотел.
Покидая околоток, Митя был уверен, что сумеет на новом месте проявить себя в полной мере. Однако почему-то всё пошло не так.
Новый начальник, Дельшанский, Митю сразу невзлюбил и систематически вставлял ему палки в колеса. Наиболее интересные дела передавались другим сотрудникам, а Корецкому доставалась такая мелочь, какой он и в околотке насмотрелся достаточно. Сначала ещё теплилась надежда, что Николай Владимирович просто присматривается к молодому сотруднику, но вскоре стало совершенно ясно: дело не в молодости или недостатке опыта, а в… политике. Уж очень не понравился начальнику сыскного управления тот способ, с помощью которого Митя вне всякой очереди на службу попал. И никакие прошлые достижения молодого сыщика и личные рекомендации не имели для Дельшанского значения.
Оставалось одно: изо дня в день доказывать свою полезность и преданность. Но как докажешь, если достаются тебе то заурядная поножовщина, то банальная слежка, а всё самое интересное, требующее усиленной работы ума, к другим утекает?
Впрочем, события этого дня свидетельствовали о том, что не так уж неправ многоопытный Николай Владимирович. И в обрушенной на голову Корецкого гневной филиппике содержалась доля истины. Правда, не вся правда, поскольку действовал сыщик исключительно из лучших побуждений и вовсе не собирался создавать ввязываться в неприятности.
Вздохнув, сыщик перевёл взгляд с портрета на изящный письменный прибор на столе Дельшанского. Красивая вещь. Имеется и перо. Вот этим самым пером и будет подписан Мите окончательный приговор!
Эх, а день-то так хорошо начинался!..
С тех пор, как Митя окончательно решился посвятить себя сыскной службе, не было в семье Корецких покоя.
Отец, Август Николаевич, категорически не одобряющий выбор младшего сына, изо дня в день встречал Митю угрюмым молчанием. У матушки, Анны Тихоновны, которая и без того беспрестанно тревожилась о здоровье и благополучие семьи, нарушился сон. А старший брат, Алексей, словно забыв о том они уже давно не дети, нещадно дразнил «младшенького»: то форменным мундиром с блестящими пуговицами, то скромностью жалования, полагающегося сотрудникам сыскного управления.
Этим утром, надевая форму и приводя в порядок неукротимо волнистые волосы, Митя готовился к новой порции упрёков и насмешек. Однако, спустившись к завтраку, обнаружил в столовой только матушку.
И поскольку утренняя трапеза, вопреки обычному, прошла в спокойной обстановке, на службу Митя явился рано и в отличном расположении духа. Побеседовал с ожидавшим смену ночным дежурным и выяснил нечто весьма любопытное.
Ближе к полуночи заявился в управление некий субъект нетрезвого вида и потребовал немедленной встречи с господином Дельшанским, но того, понятное дело, в такое время на месте не оказалось. Рассказывать нижним чинам о сути своего дела субъект отказался, а потому был отправлен восвояси до начала присутствия. Однако дежурный узнал в нём купца Рузаева, держащего в городе свечную и спичечную торговлю.
В свете последних происшествий на Купеческой улице догадаться о причине позднего визита купца было не трудно.
За последние две недели ограблению подверглись три купеческие лавки. При этом следов взлома обнаружено не было: все дверные замки вскрывались ключом. И, разумеется, первыми подозреваемыми стали сами купцы и члены их семей. Однако ни допросы, ни обыски не дали результата. Похищенное имущество никак не желало отыскаться. Подозреваемые отпирались, да и веских доказательств их вины у полиции не имелось.
Купеческая гильдия, обеспокоенная происшествиями, а ещё более – неповоротливостью сыскной полиции, обратилась напрямую к полицмейстеру Ершову и потребовала оградить почтенных и приносящих немалый доход в казну горожан от всяческих подозрений и произвола.
И тут уж всем досталось на орехи: и околоточному надзирателю, охранявшему территорию Купеческой улицы, и командующему «летучим отрядом»[2], и начальнику сыскного управления. Согласно приказу полицмейстера, дело поручили «звезде» рогожского сыска, Алексею Игнатьевичу Степухину.
Алексей Игнатьевич довольно быстро установил закономерность: каждому из пострадавших ранее пришли письма с угрозой предстоящего преступления. Однако письма эти были проигнорированы адресатами или расценены ими как неуместная шутка.
Стало очевидно, что в городе работает дерзкая шайка, и все дела объединили в одно большое, жирное дело ценой в два десятка тысяч рублей. Сумма немалая, а ответственность за исход дела – огромная. Тут и места своего лишиться можно, и хорошего пенсиона. Перестраховался Дельшанский: велел купцам тот час же, как письмо придёт, сообщать об нём напрямую в сыскное и лично титулярному советнику Николаю Владимировичу Дельшанскому..
Вот Рузаев и заявился в управление. Но, должно быть, от нервов перебрал и время визита не рассчитал.
Упустить возможность поучаствовать в таком крупном расследовании Митя не мог. Напросился, выбил себе место в наблюдении и решил, в виду особенностей внешности, замаскироваться «под студента».
В свои двадцать два выглядел Митя года на три младше, имел тёмные, немного длинней дозволенного по уставу, волосы, довольно бледное, с впалыми щеками лицо и худощавую конституцию. Чем не студент? Во всём этом портрете на хватало, пожалуй, лишь «голодного» взгляда, но внимательные серые глаза Корецкого вполне удачно скрыл козырёк студенческого картуза.
На Купеческой улице в разгар дня всегда прогуливалось много народа, и затеряться среди них труда не составило. Митя бродил недалеко от дверей «Свечной и спичечной торговли Рузаева», делал вид, что глазеет на витрины и вывески, а сам отмечал, кто входит и через какое время выходит из лавки.
За два часа никого особенного не приметив, он переместился на противоположную сторону улицы, где располагалась чайная, и тут обнаружилось, что от долгого и бесплодного шатания у молодого сыщика разыгрался зверский аппетит. Митя принюхивался к ароматам свежезаваренного чая и горячих бубликов, проникающих на улицу каждый раз, когда двери заведения открывались, страдал, но пост свой покинуть не смел.
Однако, когда на студента, разглядывающего в большие окна чайной отдыхающую там публику, стали обращать внимание, пришлось, дабы не вызвать подозрений, зайти вовнутрь. Заняв место, с которого было удобно продолжить наблюдение, Корецкий взял пару чая и горячий бублик, который тут же принялся с аппетитом уплетать.
Когда лакомство было уничтожено уже наполовину, Митя заметил на противоположной стороне улицы молодую стройную барышню в ярко-жёлтом платье, весьма экстравагантной шляпке «аля феска» и с большим ковровым ридикюлем в руках.
Не обратить внимание на такую барышню было невозможно, и прохожие то и дело оглядывались, провожали её взглядом, перешёптывались. Интересная барышня внимания ни на кого не обращала, рассматривала витрины и, время от времени то открывала, то закрывала свой странный ридикюль.