Елена Старенкова – Шизофрения. История психиатра, оказавшегося на грани безумия (страница 6)

Домой я уезжала в смешанных чувствах. С одной стороны, экспертиза – моя бесконечная любовь, таких эмоций у меня не вызывала еще ни одна другая дисциплина. С другой, ежедневные встречи со смертью и насилием, безутешные родственники погибших и потерпевших, нестабильный график и «работа в полях».

Подавая документы в ординатуру, я до последней минуты разрывалась между судебно-медицинской экспертизой и психиатрией. Но выбор сделать пришлось. Это не был душевный порыв, это был брак по расчету, о котором я вскоре пожалела.

Глава 13

Выслушав мнения окружающих, я поступила на психиатрию. Став ординатором и начав уделять больше времени этой специальности, я в ней разочаровалась. На нашей кафедре не было той среды, энергии, динамики, что были в СМЭ. Зато были нудные лекции, которые к тому же мы слышали еще студентами; была практика, на которую смело можно было не ходить, ведь в отделении мы лишь мешались врачам; были пациенты, которым мы не могли помочь.

Правда, мне повезло больше, чем другим ординаторам: я сразу попала в хороший коллектив. Когда наступало время практики, заведующая забирала меня к себе и, надо отдать ей должное, несмотря на загруженность, всеми силами старалась меня заинтересовать, учила быть врачом.

К концу первого года ординатуры я приняла решение – бежать. Но была одна проблема.

В год моего поступления на психиатрию не выделили бюджетных мест – только целевые (и тех, к слову, всего четыре – нужно было еще сильно постараться занять одно из них) и платные. Я поступила на целевое. Теперь предстояло как-то разорвать трехсторонний договор между Минздравом, больницей и мной.

Параллельно я подала документы и прошла в СМЭ, да вот только психиатрия никак не хотела меня отпускать. Минздрав тянул время, в больнице уговаривали остаться, а сумма, которую мне предстояло найти и выплатить в кратчайшие сроки, подбиралась к полумиллиону. Сколько слез было пролито – не описать. Тогда я еще не была такой настырной и упрямой, как сейчас, и под давлением просто сломалась, опустила руки и оставила попытки сменить специальность.

Глава 14

Ординатура предоставила мне замечательную возможность «осмотреться» длиною в два года. Из медвуза мы выходим с записью в дипломе «врач-лечебник» или «врач-терапевт участковый». Она позволяет выпускнику работать врачом только в поликлинике и только на должности участкового терапевта. Туда я и пошла.

Устроилась в обычную поликлинику нашего города. Невзрачную, давно не знавшую ремонта, с нехваткой кабинетов и кадров. Работа оказалась мне вполне по силам, можно сказать, даже нравилась. До определенного момента.

Мой первый вызов. Дверь открыл раздраженный супруг пациентки:

– Ну что вы так долго?! – и, будто стушевавшись, добавил: – Проходите сюда.

Он провел меня в комнату, где на кровати лежала женщина с подвязанной над головой рукой. Она тоже говорила со мной с раздражением, то плакала, то нервно повышала голос. Ко мне отнеслись с большим недоверием и даже агрессией, но злоба была направлена не на меня, а скорее сквозь меня, во Вселенную, от бессилия.

Я спокойно осмотрела пациентку и прочла ее карту: рак молочной железы справа, III стадия. Требуются препараты, прохождение врачебной комисии, пересмотр группы инвалидности. Рука подвязана, потому что иначе начинается лимфостаз[20], и она сильно отекает. Я пообещала помочь и попросила мужа пациентки подойти ко мне на следующий день до начала приема, взяв с собой имеющиеся обследования.

Мужчина пришел вовремя. Я записала его жену в очередь к необходимым для МСЭ[21] специалистам и на взятие анализов на дому, выписала препараты. У начмеда[22] выбила им талон на обследование в краевую больницу «на пораньше». Мужчина с большим недоверием отнесся к такой активности с моей стороны, но поблагодарил. С этой парой мы еще неоднократно встречались за время моей работы. Супруги, увидев, что мне не плевать на них и что я действительно пытаюсь помочь, изменились до неузнаваемости: оба стали очень доброжелательно говорить со мной, мужчина даже изредка улыбался. Но это хорошая история. Старания терапевта были вознаграждены человеческим отношением.

Бывают и плохие истории. Один из пациентов, пинком открыв дверь, заявился после окончания приема и потребовал, чтобы я выписала ему наркотические препараты.

Показаний у него, разумеется, никаких не было. Листы из карточки выдраны (видимо, другие врачи выписывали, что он просил, и мужчина шел к следующим). Услышав мой отказ, он начал кричать, размахивать руками, снимать меня и медсестру на камеру.

Другой пациент поход к терапевту начинал с возмущений и жалоб в кабинете главврача, что его до сих пор не принял пульмонолог (он был на очереди, не в моих силах заставить пульмонолога принимать быстрее или работать больше).

Была женщина, закатывавшая истерики на тему «Ты на врача не похожа!», «Ты меня не тем лечишь!», «Ты на меня исподлобья смотришь?!» – да-да, именно на «ты». Просто потому что. И еще множество других «благодарных» больных.

Я возвращалась домой поздно вечером, когда мой маленький сын уже готовился ко сну, а у меня попросту не оставалось сил – ни физических, ни душевных. Каждый день я бегала по всему району на вызовы, притом зачастую бесполезные: «а выпиши мне таблетки», «а у меня тут заболело месяц назад», «ну, я одна живу, ко мне, кроме вас, никто не ходит». Затем я вела прием и до вечера выслушивала от людей, которым искренне старалась помочь, какая я дура. Меня хватило на семь месяцев. Я выгорела и больше не могла работать терапевтом.

Тогда я решила повнимательнее присмотреться к той специальности, которую выбрала.

Глава 15

Первый год обучения в ординатуре подходил к концу.

Я устроилась медсестрой в то отделение, где и училась, чтобы «прочувствовать» специальность. Теоретическая база, которую нам давали в университете, была полезной, но когда я вживую увидела все то, о чем нам рассказывали на лекциях, поверьте, мало мне не показалось. Например, до работы в отделении, я никогда не видела эпилептический приступ.

Это было рядовое дежурство. Пациентов много, работы тоже, назначения меняются, кто-то поступает, кто-то выписывается – отделение временами напоминает муравейник. Заострять внимание на каждом пациенте не выходит, сколько ни старайся.

Но в тот раз получилось иначе.

У нас лежала молодая девушка с диагнозом «идиопатическая эпилепсия»[23]. Заведующая объяснила, что, если начнется приступ, нужно засечь время его начала и окончания, проверить реакцию зрачков на свет и сделать запись об этом в истории болезни. У пациентки, о которой идет речь, приступы в течение дня случались неоднократно, причем именно тогда, когда в палате кто-то был. Она изгибалась дугой, каталась по полу, ногами сшибая все на своем пути, но реакция ее зрачков на свет была сохранна. Санитарки удерживали больную, а я лишь фиксировала приступы в истории болезни. Что интересно, девушка падала с кровати, билась в «судорогах», но не получала травм. Я заметила это, но значения не придала.

К вечеру бóльшая часть персонала ушла – остались только я и санитарки. Так заведено у нас в отделении, что ночное время мы делим на равные промежутки и дежурим по очереди. Я отпустила санитарок отдохнуть, отделение мы заперли на ключ. По больнице в ту смену дежурил мой знакомый, он учился на год старше меня и уже работал врачом.

Время близилось к полуночи, когда я услышала пронзительный крик. Но не из той палаты, где лежала пациентка с «идиопатической эпилепсией». Я прибежала на звук и увидела, как у девушки выгнуло спину, налились шейные вены, посинело лицо. Она начала хрипеть, а потом вовсе перестала дышать. Зрачки не реагировали на свет. Я вызвала дежурного, а одна из пациенток побежала за санитарками. Девушку я повернула на бок и постаралась зафиксировать, но судороги были такой силы, что я просто не могла ее удержать. Изо рта у больной шла пена с примесью крови: она прокусила язык. Сказать, что я испугалась, ничего не сказать. Такого и близко не было у пациентки с дневной «эпилепсией». Дежурный врач прибежал к концу приступа, назначил лечение и дал мне методичку с клиническими рекомендациями, чтобы больше не терялась в подобных ситуациях.

– Я вот одного не могу понять, – сказала санитарка, когда все успокоилось, – испугалась ты, меня позвала, врачу позвонила. Но как он вошел в отделение? Я же лично дверь заперла на ключ…

– Я не помню…

Они еще долго шутили над моей неопытностью, да мне и самой было смешно: год в субординатуре[24], год в ординатуре, а эпиприступ поверг меня в шок.

На рапорте[25] я рассказала все заведующей. Оказалось, что девушке, у которой ночью случился приступ, тоже диагностировали эпилепсию. А у первой пациентки – с якобы «идиопатической эпилепсией» – были вовсе не эпиприступы, а истерические припадки. Диагноз «эпилепсия» выставили в ее истории болезни, так как ранее у нее на ЭЭГ[26] действительно наблюдалась аномальная электрическая активность.

С того момента я осознала: нужно всегда быть начеку, нужно знать о своих пациентах все, нужно всегда оставаться спокойной и не поддаваться панике.

Глава 16

В университете из нас старательно лепили докторов. Все знания и навыки, которые нам прививали, были преимущественно врачебными. Какие-то медсестринские манипуляции мы умели выполнять на манекенах, какие-то знали только в теории. Теперь же, хоть я и значилась врачом, по факту выполняла обязанности медсестры. И пришлось мне несладко.