Елена Станиславская – Любомор (страница 19)

– Нам пора. – Поднявшись, он мимолетно обнял Осславу, перехватил накидку и перебросил ее через согнутую руку. – Спасибо, мама.

– Как? Вы не останетесь на ужин? Слишком рано для клубов.

При слове «ужин» у Тьяны крутануло желудок. Перед глазами встали толчонка и индюшатина, отправленные в мусорку, и рот наполнился слюной.

– Мы не голодны. К тому же, не хотим опаздывать. А твои ужины – дело небыстрое. – По пути к двери Мару зачем-то подцепил покрывало, изящными волнами ниспадающее с кресла, и повесил поверх накидки.

– Тогда в следующий раз. Тьяна, я тебя приглашаю, – с напором произнесла Осслава. – Можешь прийти без Марувия, раз он не смыслит в удовольствиях.

Проглотив чувство голода, Тьяна улыбнулась и кивнула.

– Благодарю. За приглашение и за платье. – Вспомнив про духи, комплименты и теплый прием, не считая револьвера, она тихо добавила: – За всё.

На улице сгустились сумерки, зажглись последние фонари, и дома окрасились уютом горящих окон. Прохлада опустилась на город, но Тьяне не хотелось кутаться в накидку. Мимо неспешно проплыл таксомотор – в надежде на вскинутую руку. Не решившись остановить его, Тьяна посмотрела на Медовича. Он щурился и зевал, прикрывая рот кулаком.

– Поймаем машину?

– Слишком рано для клубов, – Мару повторил слова матери. – Прогуляемся. Через парк. Тут недалеко.

– Тебе не кажется, что я слишком разряжена для прогулок? – возразила Тьяна.

– Нет, ты чувствуешь себя разряженой. Это видно. Тебе надо привыкнуть к одежде. – Взгляд Мару медленно скользнул по Тьяне сверху вниз: он походил на свет фонаря в руке человека, который что-то ищет. – Для нашего плана было бы лучше, если бы ты выглядела попроще, а не… – Медович замял какое-то слово и, хмыкнув, уставился в небо. – Вы с мамой усложнили мне задачу.

– Понимаю, – бросила Тьяна: в голосе прозвучало раздражение, хотя ей не хотелось этого – возможно, в интонации следовало винить голод. – Ты думаешь, в таком виде сложнее изображать несчастную девушку. Я так не считаю. Дело не в платьях, даже не в происхождении. Каждая может стать жертвой.

Мару снова посмотрел на нее, внимательно и долго.

– Я не говорил, что сложнее будет тебе. – Он устремился вперед, туда, где высился кусок скалы в окружении деревьев. И добавил через плечо: – Хотя мне нравится ход твоих мыслей, Островски.

Бессмысленное раздражение схлынуло. Нагнав Мару, Тьяна прямо сказала:

– Мы успеем зайти куда-то на ужин? Я голодна.

– Разумеется. И не «куда-то», а в лучшее место во всем Вельграде.

Тьяна заметила, как дрогнул край медовического рта. Когда она впервые увидела Мару, то решила, что его лицо всегда сохраняет надменное выражение – и ошиблась. Пусть Медович не сверкал зубами, как Еникай, иногда на его губах появлялся намек на улыбку – искреннюю, идущую от сердца. В такие моменты его черты преображались: словно пустые ложбинки в камне заполняла мерцающая вода. Тьяна внезапно подумала, что хотела бы увидеть, как он смеется. Запрокидывает ли голову? Прикрывает ли рот рукой? А может, в этот момент Мару с изумлением и восторгом глядит на собеседника: надо же, ты сумел меня насмешить.

Отогнав странные мысли, Тьяна решила поговорить о насущном.

– Только я… – она замялась: как бы лучше преподнести свое невежество? – Я не разбираюсь в приборах.

– В каких приборах? – Мару бросил на нее слегка озадаченный взгляд.

– В вилках, ложках и ножах. Слышала, в дорогих ресторанах все блюда едят разными приборами. Разве это не так?

– Там, куда мы идем, тебе понадобятся только два. – Он показал кисти рук. – Вот эти.

Мару не обманул и не пошутил. У входа в парк стоял лоток уличной еды – к нему-то они и направились.

Торговка жарила на раскаленной плите драники. Стоило Тьяне почувствовать запах, как желудок заворочался внутри, словно медведь в берлоге. Кроме жареного картофеля, в воздухе витали ароматы бекона и сыра. Рядом дымил большой медный самовар, привлекая любителей горячего чая. Им заведовал мальчонка лет восьми, уменьшенная копия торговки – такой же круглолицый, русый и шустрый. Вряд ли сын, скорее внук. Разливая напиток в плоские пиалы, он ловко цеплял к краям полупрозрачные ломтиками лимона и спрашивал, класть ли сахар или мед.

Около лотка толпилась очередь – верный признак того, что здесь можно найти нечто особенное. Готовые драники торговка оборачивала бумагой до середины, следом обмахивала веером и с довольной улыбкой протягивала покупателю: работой своей она явно гордилась.

– Медовый-ягодный! – завидев Мару, воскликнула торговка, но обслужить вне очереди не предложила.

Тут, похоже, царило удивительное равенство между высоко и низкосословными. Тьяна заметила нескольких людей, одетых не менее нарядно, чем они с Мару, хотя простого люда было намного больше. Все стояли бок о бок и ждали драники.

Вскоре Тьяна убедилась, что Медович кое-что понимал в еде, а торговка не напрасно гордилась своей работой. Драник, покрытый сверху хрустящей сырной корочкой, аппетитно затрещал под зубами и наполнил рот вихрем вкусов. Каждый кусок был словно пропитан чем-то добрым, домашним и родным. К дранику полагался стаканчик со сметаной и петрушкой, но Тьяна мигом забыла о нем: так хорош был жареный картофель с привкусом сливочного масла, запеченного сыра и чеснока. Как проглотила – сама не заметила.

Мару с легкой улыбкой протянул ей салфетку.

– А теперь – в клуб? – спросила она, промокнув губы.

Он взглянул на часы и подавил зевок.

– Нет, рано. После драника тетушки Ласки будет кощунством не посмотреть фокусы дядюшки Рукокрюка.

– Только не говори, что вместо руки у него…

– Сама увидишь. Ты не замерзла, Островски?

Тьяна не чувствовала холода, но почему-то кивнула. Мару накрыл ее плечи накидкой и повлек за собой – сумрачными безфонарными тропами, петляющими между кусками старых скал. Несмотря на сгустившуюся тьму, Центральный парк и не думал засыпать. В листве шуршали невидимые звери, над головой проносились птицы и летучие мыши, но и люди не спешили покидать городской оазис. Иногда Тьяна и Мару выныривали из фиолетовой тьмы на освещенные дорожки – и видели тех, кто не торопился домой. Музыкант под дубом наигрывал на гитаре старинные осские мелодии, уличные художники медленно собирали свои холсты, кое-где на просторных лужайках светлели расстеленные одеяла и слышался звон бокалов – жители Вельграда устраивали поздние пикники.

Больше всего, конечно, было парочек. Те держались подальше от молочного света фонарей. На отдаленных скамейках, под деревьями, в каждом укромном закутке кто-то шептался, целовался, а иногда тихо стонал. Тьяна не осуждала их – лишь надеялась, что всё по согласию. По звукам казалось, что именно так.

Покрывало в руках Медовича немного нервировало ее, но Тьяна решила не задавать вопросов. Если он задумал недоброе – что ж, она ударит его раньше, чем договаривались. В голове зазвучал голос Вэла, но Тьяна велела ему заткнуться.

Одна из дорожек привела их под мост. Там на табурете сидел человек, по виду – явный фокусник, проходимец, городской сумасшедший или всё вместе. Его нос походил на грушу, на голове была нахлобучена шляпа с высокой тульей, украшенная десятками разноцветных перьев, а вместо правой кисти торчал крюк. Свет одинокого фонаря, прикрученного к своду, бликовал на металле.

– Здравствуй, любимый сон мой, – прогудел дядюшка Рукокрюк трубным голосом, когда Мару подошел к нему; глаза у фокусника были прикрыты.

– Сон? – шепотом поинтересовалась Тьяна.

– Все люди, звери, рыбы и насекомые – лишь сны, которые я зрю, – заявил Рукокрюк.

– Какой фокус покажешь? – бросив монету в банку, стоящую у ног Рукокрюка, спросил Мару.

– Сегодня два по цене одного. – Он обнажил коричневые зубы. – Оба фокуса – о том, что всё наоборот. – Прокашлявшись, Рукокрюк нараспев произнес: – Звезды будут на земле – фокус раз. Доброе придет во зле – фокус дваз.

– Благодарю, дядюшка. Славных снов тебе.

Рукокрюк с важностью кивнул, и Мару повел Тьяну дальше.

– Думала, он хотя бы достанет голубя из шляпы. Рукой, – уточнила она, – не крюком. Это было бы слишком жестоко.

– Нет, фокусы Рукокрюка – другие.

– Несуществующие? – фыркнула Тьяна.

Вынырнув из-под моста, они вышли к пологому холму с кедрами на вершине. Медович огляделся и вдруг, положив руки Тьяне за плечи, развернул ее влево – к лужайке у подножья холма.

– Смотри, Островски, – прошептал он.

Тьяна так опешила, что не скинула его ладони – впрочем, Мару быстро убрал их. Ее взгляд скользнул по траве, привлеченный короткой вспышкой. Она повторилась. Потом еще раз, и еще. Неоново-желтые огоньки мерцали на темной лужайке: загорались, гасли, поднимались и оседали. Тьяна знала, на что смотрит: светлячки, обыкновенные светлячки. Вот только их сезон уже прошел. Все они должны были умереть.

– Вот и звезды на земле, – сказал Мару.

Тьяне внезапно стало не по себе. Она словно раздвоилась: одной хотелось остаться и узнать про второй фокус, а другой – сорваться с места и убежать без оглядки. Неясное предчувствие надвинулось на Тьяну.

– Скоро сядет роса, ее тоже можно выдать за звезды, – она старалась, чтобы голос звучал насмешливо, но всё портила странная хрипотца. – Нам не пора в клуб?

– Рано. Пойдем, покажу тебе свой любимый вид на город.

Медович, бесцеремонно взяв ее за руку, помог подняться на холм и расстелил покрывало под высоким кедром. Тьяна села. Мару устроился рядом. От него шло, действуя как магнит, притягательное тепло. Тьяна повела плечами, но не отстранилась. Застыла. Посмотрела на город.