Елена Станис – Осиновый кол прилагается (страница 16)

— Да, это он! Получилось! — Обрадовалась Селеста и по-детски захлопала в ладоши.

Я всмотрелась в свой рисунок. Бессознательно поёжилась. Однажды для школы я рисовала «чёрные страницы» Красной книги, срисовывала убитых животных. И несмотря на то, что это просто рисунок, да ещё какой нарисовала сама я, от него исходила такая жуткая энергетика, что на следующий день я слегла с температурой. Да, именно из-за рисунка, я уверена! И этот портрет, хоть он и не отражал убитое животное, но от него тоже исходили мёртвые флюиды, от которых начинала болеть голова. Каждая черта нарисованного лица по отдельности была совсем небезобразна, а даже наоборот, но вместе они вплелись в отталкивающий образ.

«Дракула», — нарекла я жуткого мужчину. Нет, не мужчину, монстра в человечьем обличие.

— Спасибо, госпожа, — поклонилась я. — Покажу отцу Браунигу и учителю.

— Тод! — Окликнула меня Селеста. И из её губ «Тод» прозвучало не как «ТОД» Натаниэля Кристана, а так дружелюбно, что я подумала о том, что Тод — не такое уж и плохое имя. — Мне скучно в замке, если будешь свободен, приходи, поиграем в мяч или в шахматы. Научу если не умеешь.

Какая же она милая. Они с Эгбертом действительно подходят друг другу. Оба добрые и не гнушаются знаться с простолюдинами.

— С удовольствием, госпожа.

В нашей на троих комнате я застала только Грэга Тилли.

— Какой-то жуткий человек из сна получился, но нарисовано красиво, — похвалил учитель. — Видать в вашем мире тоже учат семи свободным искусствам.

Я угукнула, вдаваться в подробности не хотелось, хотелось есть.

— Обед я пропустила?

— Да, на кухне мы с Донсоном угостились бобовой кашей и солёным киселём. Иди, поешь, Тод.

Хм, иногда даже когда мы были одни, учитель звал меня Тодом. Я не поправляла, пусть называет как ему нравится.

Спустившись по винтовой лестнице, сразу нашла по запаху кухню. К тому же утром я уже тут побывала.

— Готовь сам, похлёбка кончилась, — с порога меня «обрадовала» откормленная кухарка. — мясо не тронь, для господ. Рыбу и вино тоже. Остальное можешь пользовать. Но молока бери не больше четверти крынки, мало осталось.

И на том спасибо. Я поблагодарила. Что где лежит кухарка не показала, а сославшись на усталость и с причитанием что приходится вставать «раньше петухов» с топотом унесла свою откормленную тушку подальше с кухни. Еды в моём распоряжении, которую можно было приготовить осталось немного: ботва, картофель с кусочками земли, луковицы, не полный кувшин с молоком, над головой висели сушёные грибы и разнотравье. Порыскав в ящиках, обнаружилась соль, кусок довольно свежего сыра, мёд. Что ж, заварю чай с травами и мёдом и приготовлю… приготовлю… толчёную картофель с луком и жаренными грибами, а ещё добавлю сыра и молока. Дома готовила мама, я к этому делу приступала в крайних случаях и по сути, обнаружила в себе некий талант только в доме Тилли. Соорудив нечто вроде фильтра из бинта, я прочистила приготовленную воду и как следует её термически обработала, то есть — прокипятила. Кухня наполнилась запахом жаренного лука и грибов, а аромат свежезаваренной мяты сделал этот запах приятным. Деревянные тарелку, кружку и ложку я тщательно вымыла, хоть грязи на них и не было видно, но микробы на о и микробы, что не видны вооружённым глазом и лучше снизить вероятность подхватить чужие бактерии. Сыр с молоком и грибами красиво, а главное аппетитно растёкся по тарелке с толчёным картофелем. Я сглотнула слюну в предвкушении вкусной трапезы и налила в кружку мятного чая, предварительно посладив его мёдом. На столике перед окном стояла вазочка с полевыми цветами. Я для пущего эффекта поставила её перед собой на обеденный стол. Идеально.

Ммм, блюдо из картофеля, молока, лука, грибов и сыра показалось восхитительным и соли в самый раз! Но не успела я поднести ко рту вторую ложку как меня окликнул знакомый голос.

— Рад вас видеть, господин Эгберт, — я встала, повернулась к нему и широко улыбнулась. — Хочу ещё раз вас поблагодарить за то, что спасли меня в саду.

— Сколько ты меня ещё будешь благодарить? И зови меня просто Эгберт, я не из господ, хоть и названный сын маркиза. Это ты сам приготовил?

Эгберт сел за стол, взял мою ложку и отправил себе в рот кусочек моего кулинарного изделия. Мне бы внутренне возмутиться таким пренебрежением правилами гигиены, но мне было приятно, что, первое: Эгберт не погнушался есть моими приборами, второе: он ел моё лично приготовленное блюдо. Да, сегодня просто день творчества: от живописи до кулинарии.

— Как? — Затаив дыхание спросила я, мне было важно, чтобы Эгберту понравилось.

На лице юноши заиграла одобрительная улыбка.

— Очень вкусно, у тебя самый настоящий талант, Тод! Было бы здорово, если бы ты остался в замке.

Я невольно покраснела. Но если уж и оставаться в замке (чего делать я не собиралась), то лучше в качестве счетовода, чем кухарки. Всё-таки склонности у меня больше к математике.

— Вы слишком добрый, Эгберт.

— Ммм и чай превосходный! — он отпил из моей кружки. — Когда ещё будешь готовить обязательно скажи мне. Я немного гурман.

Я глупо улыбнулась. Болтать с Эгбертом выходило так не принуждённо.

— Ты меня не стесняйся, сам тоже ешь, — названный сын маркиза заботливо сунул ложку стряпни мне в рот.

Я съела без капли брезгливости, что в общем-то стало для меня открытием.

Эгберт бросил на меня пылкий взгляд и проговорил:

— Я собираюсь сделать Селесте предложение кольцом, которое ты продала с этими…

— …фианитами. — Помогла я. — Вы с госпожой замечательная пара.

— Правда, ты правда так считаешь?!

Я кивнула.

— А как ты думаешь, как мне… что сказать?

Да я в общем-то и не знала, мне предложения ещё не делали, но начитавшись романов и насмотревшись мыльных опер от совета не удержалась.

— Когда станете на одно колено, скажите: О Селеста, свет очей моих, нет в мире никого милее тебя, того кто был бы настолько дорог моему сердцу.

— Подожди-подожди, я запишу, — вдохновился Эгберт, вытаскивая из-за пазухи свёрнутый лист бумаги с угольком. — Ношу с собой, что б ненароком не упустить вдохновение.

О, Эгберт, да ты ещё и поэт. Или просто романтик с поэтическими стремлениями. Ладно, пользуйся. И меня понесло:

— Будь ты цветком, я был бы росинкой на твоих лепестках, будь ты морем, я стал бы прибрежным ветром, что играет твоими водами, будь ты луной, я б превратился в облако, что укрывает тебя. Селеста, душа моя, только в твоих силах сделать меня самым счастливым или самым несчастным человеком на белом свете. Ну, а потом, протягиваешь кольцо и спрашиваешь её согласия.

— Тод, спасибо, тебе, это великолепно. Как я рад что встретил тебя.

— А я рад, что встретил вас, — я улыбнулась спине исчезающего в дверях окрылённого влюблённого.

Наевшись и даже помыв за собой утварь, вернулась в комнату-келью.

— Ты не поищешь отца Браунига? — Встретил меня просьбой учитель. Выглядел он обеспокоено. — Донсону оставалось осмотреть голубятню, наверно он там.

— Сейчас сбегаю, — согласилась я несмотря на навалившуюся усталость.

Солнце уже клонилось к закату. На улице было прохладно. Прежде чем направится в голубятню я поглядела вверх и заметила силуэт отца Браунига на одной из навесных бойниц. Поднявшись по винтовой лестнице на крышу, подошла к нему. В глазах Донсона Браунига клубилась глубокая печаль.

— Красивый вид отсюда, — отметила я, — вы не против, если постою вместе с вами.

Донсон Брауниг заговорил, не оборачиваясь ко мне:

— Мне едва исполнилось восемь лет от роду, когда это случилось. Нас было шестеро. Отец, мать, трое братьев и сестрёнка. Я был вторым ребёнком. Моего старшего брата звали Вилсон, третьего брата — Гант, а сестрёнку — Агнесса. Она была самой младшей из нас, всего двух лет от роду когда оборвалась её жизнь едва начавшись. Он постучал к нам, назвался путником, попросил приюта на ночь. — Отец Брауниг невесело улыбнулся. — Не все семьи пускают бродяг. Был бы отец более подозрителен и менее мягкосердечен, возможно ничего этого бы не случилось. Но отец пригласил его и предложил разделить трапезу.

Незнакомец был очень высок, на голову выше отца, от него веяло чем-то угнетающим, но слишком слабо — тварь тогда ещё не успела насытится, за этим он пришёл к нам. Он не сразу раскрыл своих намерений. Расспрашивал всё, что это за город, какой день от сотворения мира, кто правит этими землями. Заявил, что бывал здесь, но в другое время. Сказал, что родом из мира с багровым небом без солнца. А ещё добавил, что ему надо восполнить силы. Странным нам тогда показался. К обеду не притронулся, морщился, когда отец читал молитву. А после того как мы закончили есть, заявил, что теперь кровь в нас ещё слаще. Отец возмутился тем, что незнакомец побрезговал предложенной пищей, а он ответил, что, если бы брезговал, не пришёл бы к нам.

Отца он иссушил первым. Мы дико закричали, мать схватилась за топор, размахнулась и ударила. Любой бы человек скончался от такого удара, но это был не человек. На наших глазах рана от топора затянулась, а демон схватил мать за горло и приказал подать ему десерт, Агнессу. Он подчинил её своей воле. От матери осталась одна оболочка, выполняющая приказы. Мы кричали, просили её очнуться, но всё было бесполезно. Она сама подала монстру плачущего ребёнка, и тот вонзил клыки в детскую шейку. Потом он приказал матери заколотить двери и окна и не выпускать оставшихся детей. Она подчинилась.