Елена Соломински – Яков Тейтель. Заступник гонимых. Судебный следователь в Российской империи и общественный деятель в Германии (страница 14)
По предписанию окружного суда мы с Троцким разделили следственный участок. Мне отвели несколько волостей с правом самостоятельно производить следствие. Поселился я сначала на Суксунском заводе, а затем в большом селе Ключи, на Сибирском тракте, по которому следовали все приговоренные к ссылке в Сибирь. Гостеприимство жителей Пермской губернии, их религиозная терпимость были совершенно исключительными. С удовольствием вспоминаю время, проведенное среди этого хорошего, здорового населения.
Из Пермского округа я назначен был исправляющим должность судебного следователя в Самарский округ. В то время Министерство юстиции не утверждало судебных следователей в должности; оно не желало иметь несменяемых, независимых следователей, и мы все считались причисленными к Министерству юстиции и командированными к исправлению должности судебных следователей. Я назначен был в село Старый Буян Самарскаго уезда и, только что женившись, в декабре 1877 года, приехал туда с женой.
За неимением другого помещения мы сняли большой помещичий дом в восемнадцать комнат со старинной обстановкой: вольтеровские кресла, клавесины, часы Екатерининских времен. Этот дом принадлежал известному баснописцу Дмитриеву, бывшему министру Александра І207Кабинет был украшен портретами царственных особ конца XVIII и начала XIX столетий, грамотами на имя Дмитриева. За помещение с отоплением мы платили двадцать пять рублей в месяц. Эта сумма считалась очень большой в то время, и все знакомые настаивали на том, что мы должны написать наследникам Дмитриева в Петербург с просьбой уменьшить плату. Дом помещался в большом саду с выходом к мосту через реку. Как только доносился звук колокольчика, что означало приближение какого-нибудь проезжего к мосту, мы или сами выбегали, или посылали прислугу тащить проезжего к нам. Эти проезжие угощались чаем, обедом, а иногда оставались на день, на два гостить.
Случайно в Старом Буяне оказалась довольно интересная компания: судившиеся по известному «процессу ста девяноста трех»208 земский врач Иван Иванович Гауэнштейн209, молодой и интеллигентный социал-демократ, находившийся в переписке с вождем социал-демократии в Германии Бебелем210, и фельдшер Юнеев со своей женой211Они имели большое влияние на маленький кружок интеллигенции. К ним примкнули учитель с учительницей, дочери священника и сам священник Помряскинский212, необыкновенно симпатичный, толерантный человек.
Живя в селе, мы часто наезжали в Самару, и в 1881 году, когда меня перевели туда, я быстро сделался там своим человеком. Уже в 1880-м, во время «диктатуры сердца» Лориса-Меликова213 я был в числе трех от Самарскаго округа утвержден в должности судебного следователя. Мои личные хорошие отношения с судом, прокуратурой и товарищами, а также более или менее независимое положение утвержденного судебного следователя давали мне возможность посвящать свое свободное время общественным делам. Мы с женой принимали участие во всех просветительно-культурных и благотворительных учреждениях Самары. Особенно нас интересовал вопрос помощи учащимся и детям улицы.
Понятно, занимая место судебного следователя в большом городе, куда наехало много евреев, я не мог не принимать самого деятельного участия и в их судьбе. Чтобы пользоваться жалким правом дышать самарским воздухом, евреи прибегали к разным ухищрениям. Иногда для этого привозили с собой курьезные ремесленные свидетельства. Как-то раз при мне в полицейское управление явилась еврейская семья, изможденные муж с женой и трое худосочных детей, и предъявила свои ремесленные свидетельства. Оказалось, что ремесленный староста местечка Крынки Гродненской губернии по ошибке выдал мужу свидетельство на звание белошвейки, а маленькой худой его жене, находящейся «в положении», на звание кровельщика. В то время полиция могла проверять евреев-ремесленников. Секретарь полиции, считавший себя очень остроумным, распорядился поселить этого «кровельщика» на крышу соседнего дома, – произвести починку. С большим трудом мне удалось освободить эту семью от пытки.
Самара в начале семидесятых годов из небольшого уездного города стала превращаться в довольно значительный торгово-промышленный центр. Из всех городов Поволжья она заняла, если не первое, то одно из первых мест. Удобно расположенная на берегу Волги, с постройкой Самаро-Оренбургской, а впоследствии Самаро-Златоустовской железной дороги, она сделалась транзитным пунктом, соединившим Россию с Сибирью и со Средней Азией. Из-за ее быстрого роста Самару стали сравнивать с американским городом.
Нигде не было столько миллионеров, как здесь. Шихобаловы и другие известны были всей России. Эти миллионеры были очень типичны. Шихобалов, к которому перешли все имения разорившихся помещиков214, владел чуть ли не пятьюстами тысячами десятин земли. У него была масса хуторов, управлявшихся приказчиками. Платил он последним мизерное жалованье, но они бессовестно его обкрадывали. Приказчики, ожидая его приезда, готовили ему обед из тухлого мяса, доказывая этим свою бережливость, что очень Шихобалову нравилось. В то же время эти приказчики на краденые деньги скупали участки у башкир и через несколько лет службы у Шихобалова сами делались крупными землевладельцами. Занимал этот богобоязненный Шихобалов роскошную квартиру чуть ли не в двадцать комнат, причем сам помещался в темной комнатке, выходившей во двор, а жена его, молодая красавица, на которой он женился после смерти своей первой жены, уже стариком, спала в комнате при входе в переднюю. Парадные комнаты сохранялись для торжественных случаев и губернаторских посещений.
Наплыву евреев в Самару благоприятствовало проведение Самарско-Оренбургской железной дороги. Строилась она евреями: Варшавским, Горвицом215Они же в течение многих лет были ее хозяевами. Главные места на дороге занимали также евреи: начальник тракции или подвижного состава Л. Л. Зелихман216, начальник материальной службы, главный бухгалтер Айзенштат217Много второстепенных должностей были заняты евреями. К ним приезжали из еврейской черты оседлости родственники, знакомые, и, таким образом, образовалась довольно порядочная еврейская колония. Евреи оживили этот край. Первый пивоваренный завод, макаронная фабрика, сахарный завод – построены были евреями. Экспорт пшеницы из богатой Самарской губернии за границу взяли на себя евреи. Интересно, что вывоз яиц из России в Западную Европу впервые стал практиковаться самарскими евреями. Всем этим занимались «мнимые» ремесленники, на которых в благодарность за пользу, оказанную ими краю, часто составлялись протоколы о выселении их, за неимением права на жительство.
Губернаторы Самары по отношению к евреям были очень корректны. Бильбасов, Свербеев, Брянчанинов218, как и полицмейстер Праведников219, уволенный из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках 1863 года220, – все они снисходительно относились к мнимым ремесленникам, но, не будучи сильны в законах, боялись юсов221 с их толкованием сенатских решений. Надо было действовать так, чтобы полиция не входила с рапортом по еврейским делам в губернское правление, поскольку, если таковой рапорт попадал туда, никто, даже губернатор, не мог помочь беде, высылка еврея была делом решенным. В таких случаях приходилось обжаловать постановление губернского правления в Сенате.
У меня завязалась живая корреспонденция по этим делам, часто телеграфная, с людьми, о которых я с удовольствием вспоминаю. Пришлось мне сноситься с ныне покойным Германом Исааковичем Трахтенбергом222, бывшим обер-секретарем Сената. По внешнему виду он был настоящим сановником: высокого роста, бритый, с бакенбардами, в очках, с высоким лбом и умными добрыми глазами. Он очаровывал всех, приходивших с ним в соприкосновение. Ко всем он относился благожелательно. В Сенате он пользовался большим уважением. Помощником у него был Генрих Борисович Слиозберг, ныне здравствующий, – с ним у меня завязалась особенно живая переписка. В кабинете ныне покойного Трахтенберга Генрих Борисович приобщался к еврейским делам. В лице Германа Исааковича он имел опытного, гуманного руководителя.
Когда я жил в Саратове, я обращался также к Л. М. Айзенбергу223, который весьма сердечно относился к моим ходатайствам за бесправных евреев.
Я мог принимать деятельное участие в оказании помощи евреям потому, что у меня были хорошие отношения, как с судом, так и с прокуратурой, в особенности с председателем суда Владимиром Ивановичем Анненковым224, который при мне председательствовал в Самаре в течение восемнадцати лет. Сын декабриста Ивана Александровича Анненкова225, Владимир Иванович, был незаурядный человек. Когда отец его, известный красавец, был сослан по делу декабристов на каторгу, невеста Ивана Александровича, Полина Гебель, дочь французского полковника испанской службы при Наполеоне I226, с особого разрешения Николая І, последовала за своим женихом. Николай І, пораженный гордостью и красотой Полины Гебель, ее юной пылкой любовью к своему избраннику, дал ей на дорогу три тысячи рублей. Прибыв после долгих мучений и мытарств в Нерчинск, она в церкви повенчалась с Анненковым, причем на время венчания с Ивана Александровича были сняты кандалы. Спустя несколько лет командированный в Сибирь для ревизии тамошних учреждений, Муравьев отыскал хижину227, где жила Полина (Прасковья Егоровна) Анненкова, и сказал, что Николай приказал отыскать ее и передать «привет той, которая не сомневалась в его сердце». Отбыв двенадцатилетнюю каторжную работу, Иван Александрович поселился с семьей в Тобольске. Сыновья его, в том числе Владимир Иванович, поступили в местную гимназию, директором которой был известный автор сказки «Конек-Горбунок» Ершов228По окончании гимназии Владимир Иванович хотел поступить в университет. На прошении о дозволении, поданном на высочайшее имя, Николай I собственноручно написал: «