Елена Соколова – По кромке зла (страница 7)

Каждый день она обещала себе лечь пораньше – и каждый вечер нарушала данное обещание. Её мучили страх смерти и неопределенность будущего. От этого она боялась высоты – в любом виде и форме, боялась балконов, боялась выйти на них – и упасть. И не то чтобы по случайности глупой, а по вполне веским причинам. То есть, всё равно, конечно, это было бы нечаянно, но с другой стороны, и не совсем. Светлана боялась панической атаки – собственного страха и собственного больного сердца, боялась приступа, который может вынудить её потерять контроль над собой. Она очень боялась, что не хватит сил пересилить своё дурацкое желание покончить со всей этой ерундой, которую называют жизнью. Желание это приходило не часто, но когда посещало – становилось почти неодолимым и она старалась не давать ему возможности и соблазна разгуляться по полной. Но чем больше она боялась, тем хуже работало её сердце, и тем больше появлялось поводов для страха. Заступничество Лиды, её поддержка, разрывали этот замкнутый круг, даря успокоение и надежду.

Лида постояла посреди комнаты, вышла в коридор, потом на лестничную площадку, и демонстративно хлопнув дверью, сбежала, громко стуча тапками, на свой этаж. Там хлопнула входной дверью, спустя минуту выскочила на лестницу, хлопнула дверью ещё раз, и, взбежав одним духом на четвёртый этаж, нажала кнопку дверного звонка и держала так, не отрывая пальца, пока ей не открыл красный от возмущения Петр Иванович, суетливо поддёргивавший пижамные штаны, бежевые в серую полоску. Майка-алкоголичка висела на его плечах и тощей груди как парус в безветренную погоду. Лида фурией влетела в квартиру, её ярость была цвета льда. Она резала пространство, как нож масло, голос был ровен и тих, но в этой тиши слышался лязг металла. Чаячьи вскрики Петра Ивановича не задержали Лиду ни на миг, она распахнула дверь в комнату, где орал телик, выхватила из рук Ираиды пульт, одним движением заглушила звук до приемлемого уровня и швырнула пульт на кровать.

– Вам хорошо было видно? – произнесла она, глядя прямо в расширившиеся зрачки пожилой дамы в синем банном халате и старомодных бигудях. – Четыре деления. Это всё. После десяти вечера – всё. В противном случае, я приглашаю сюда Сергея Афанасьевича, пишу заявление, составляем протокол, вы получаете штраф. И так – каждый раз. Я вас разорю, милая. Вы, кажется, не очень богаты? Ну, так и не будете. Ясно?

– Что вы себе…. – начала было хозяйка дома, пытаясь одновременно встать с кровати, запахнуть на груди халат, и нажать на пульт, чтобы восстановить громкость.

– Даже не пробуйте – предупредила Лида, перехватывая пульт. – Ещё раз дернетесь, он вылетит в окно, вместе с телевизором. У вас такая рухлядь – даже компенсации не потребуется.

– Это хулиганство! – заверещал Петр Иванович, нервно подпрыгивая у Лиды за спиной. – Вы за это ответите!

– Это – возмездие, – холодно заявила Лида. – Отвечать будете вы. По закону. За нарушение тишины. Виданное ли дело, такой грохот в ночи. Даже у меня через этаж слышно!

– А вы, что, проверяли? – раскричался супруг Ираиды. Сама она хранила молчание, судорожно пытаясь отобрать у Лиды пульт, но так, чтобы это не очень походило на нападение и не перешло, не дай Бог, в драку, потому что в этом случае ни у неё, ни у Петра Ивановича шансов не было – это Ираида Львовна отчетливо понимала.

– Проверяла, – отрезала Лида. – Короче, вы поняли? Четыре деления – это всё. В противном случае я зову участкового. И он придёт – вы это знаете.

И вышла, швырнув пульт об кровать так, что он аж два раза подпрыгнул, прежде чем улечься неподвижно.

Супруги молчали. Они знали. Придёт. Обязательно.

Сергей Афанасьевич, их участковый, и без вызова часто приходил к Лиде. История с Николаем познакомила их и сдружила, в какой-то степени. Она с удовольствием пила с ним чай, выслушивала его жалобы на маленькую зарплату и вязала варежки и шапки с шарфами для его егозливых внуков, которые вечно искали приключений, и естественно, находили их во множестве. Одежда на них просто горела, а варежки и шарфы беспрестанно терялись. Магазинные изделия пацанята не любили, там не было прикольных картинок и узоров, которые Лида делала специально для них – ей это было в развлечение. Многое она делала не руками, а на вязальной машине, стоявшей у неё рядом с окном в одной из балконных комнат. Там было светлее, чем в прочих, и кажется от этого и вязание получалось ярче и радостней. Когда Лида узнала про капризы насчёт рисунков, она предложила Сергею Афанасьевичу купить самых простых, лучше одноцветных, варежек – в магазине или на рынке, а она сделает на них вышивку, мохером или шерстяными нитками. Так будет и дешевле и быстрее. Тронутый её вниманием, Сергей Афанасьевич поклялся, что всё, что будет в его силах – он для неё сделает, если конечно это не будет идти вразрез с законом. На то его обещание Лида и рассчитывала – тем более в данном случае всё было ровно в указанных им рамках. И ещё она рассчитывала на всеобщую «любовь» соседей к Ираиде, вряд ли они бросились бы помогать Лиде, но мешать бы – точно не стали.

Ираида Львовна была занозой не только для их подъезда, её царские замашки бесили всех, кто с ней так или иначе хоть раз столкнулся, но мало кому удавалось воздать ей – пусть даже хлебом за пирог. Она обладала удивительной способностью оскорблять людей, причем, не делая при этом и не говоря совершенно ничего внешне обидного и столь же гениально умела переводить стрелки и валить с больной головы на здоровую. К вышесказанному прилагались махровый, не эгоизм даже, а эгоизмище, и талант к полной невозмутимости. «Благодушие жующей коровы», – называла это Лида в разговорах с самой собой. Прошлое педагога в коррекционной школе-интернате обеспечило Ираиде Львовне более чем незаурядную стрессоустойчивость, а ухудшившийся с годами слух позволял многое пропускать мимо ушей. Я вас не слышу – говорила вся её прямая, как палка, фигура, и ей вторило лицо с плотно сжатыми в злую, тонкую линию губами. Такими же прямыми линиями были её брови и глаза, а на носу, словно вырубленном из камня, уверенно сидели очки с очень толстыми стеклами. Она была подслеповата, но вдаль видела хорошо, и всё время отодвигала голову назад, производя на окружающих впечатление высокомерной особы, знающей себе цену – и такой она и была.

Всю жизнь Ираида Львовна положила на то, чтобы быть выше окружающих. Если не удавалось наступить сразу, значит, следовало тщательно уронить, а потом величаво поставить на шею повергнутого ногу в туфельке. Она безмерно гордилась всем, что так или иначе попадало в её руки, даже если это не могло быть всерьёз предметом для гордости. Той же четырёхкомнатной квартирой, в которой жила. Таких квартир и в их доме, и во всём городе было немало, но она воспринимала их как нечто априори ущербное. Полноценной, настоящей, истинно четырёхкомнатной, подлинно квартирой – была только та, в которой жила она. И это притом, что Ираида Львовна не была в ней единоличной хозяйкой, она делила её с сестрой, доли были расписаны ровно пополам. Сестра, впрочем, не жила здесь уже целую вечность, она рано вышла замуж и уехала в соседний город. Когда умерли родители, сначала мама, а потом отец, они встретились – на кремации и поминках, а потом вновь разошлись, каждый в свою сторону. Потом сестра развелась с мужем и вернулась в родной город. Сняла жильё, нашла работу, и жила, не знаясь с сестрой, однако долю в родительской квартире и прописку сохранила. Собственно, этот факт и был предметом их грандиозной ссоры на поминках, когда умер отец, именно в тот день они разговаривали и виделись друг с другом в последний раз. Инициатором скандала стала, само собой, Ираида Львовна, но подвела она, по своему любимому обычаю, всё так, что прямой зачинщицей и виновницей вышла её сестра, Алевтина. Впрочем, судьба не замедлила наказать Ираиду за подлое поведение – ссора вывернулась неожиданным боком, и теперь, для того, чтобы забрать у сестры её метры, нужно было ждать, пока она придёт с этой просьбой, сама Ираида не могла инициировать процесс – это было не комильфо.

Но Алевтина не шла. Деньги на съём жилья у неё были, а вот на суды, ипотеки и ремонты – нет. Двое детей остались прописанными у мужа, в квартире, где они жили. Сын, который тогда только поступил в колледж, остался жить там под папиным присмотром, а сам папа, Олег Семенович Завалишин, бизнесмен, владелец сети продуктовых магазинов, кафе и ночного ресторана, жил теперь в загородном доме с новой семьей. Средства его позволяли и не такие траты, и если он не мог или не хотел жить с Алевтиной, это не значило, что его не волновала судьба собственных отпрысков. Он планировал продать квартиру и выделить стартовый капитал каждому – либо на личную комнатушку, либо на какой-нибудь бизнес, неважно, пусть решают сами. Он помнил и про половину квартиры, принадлежавшей родителям жены, и считал, что в случае необходимости сёстры как-нибудь смогут утрясти вопросы наследства.

Он так и сказал Алевтине, когда они разводились. Никаких претензий к ней у него не было и быть не могло. Она была отличной женой, матерью и хозяйкой – разве что чересчур тихой и терпеливой. Возможно, если бы она чаще капризничала и стервозничала – пусть и наигранно, муж бы остался при ней. Но она всё прощала, всё принимала – и надоела. Он нашёл другую – яркую, громкую, с гонором и расчётливым умом, причём, свою однолетку. Вариант был не в его пользу, он это внутренне признавал, и резких движений по отношению к прежней семье делать не рискнул. Оставил квартиру бывшей и детям. Хочешь – живи, хочешь – можешь вернуться в родные края, помогу чем смогу. В конце концов договорились, что сын во время учёбы будет жить здесь, в городской квартире, он за ним присмотрит. Сам же переедет за город, где строит сейчас дом для себя и новой семьи, собственно, не строит, а достраивает, ибо дом начат был ещё лет за пять до развода, но простоял законсервированным почти половину этого срока. Строительство возобновилось с приходом нового прораба… которым оказалась энергичная Лёля Чуток, ударение на О, ставшая через полгода новой женой мужа Алевтины. По паспорту она была Лилия, но терпеть не могла своё имя. Длинный вариант был слишком томным, а укороченный – и вовсе бесил до беспамятства. Заканчивала она столичный строительный институт, работала в этой сфере давно, рекомендации у неё были великолепные. Из недостатков – был только пол, не очень подходящий к тому, чем она занималась, очень громкий голос, в котором появлялась бархатная хрипотца, когда она считала необходимым его понижать, и крайне саркастичное отношение к мужчинам, которое она мгновенно меняла на чуть смешливую лесть – если дело того требовало или стоило. Дом был возведён ею в кратчайшие сроки, касательно квартиры Лёля не возражала, и хотя на первых порах внутри себя явно презирала тюху Алевтину, тем не менее, никак этого не показывала, была ровна, предупредительна, помогала с переездом, когда Алевтина решила вернуться туда, где родилась. Дочь Аля забрала с собой, а из имущества взяла только украшения и носильные вещи, да и то лишь самые необходимые. Сказала, что найдёт работу и снимет себе жильё.