Елена Соколова – По кромке зла (страница 3)

Когда-то Лида играла вместе с ними, но дружба оказалась недолгой. Как детям хозяев, им причитались важные роли, а ей доставалось изображать слуг, носильщиков, боцманов или простых матросов. Даже коварного дракона, или главаря злых разбойников – этих смертельных врагов пиратов и принцесс – ей ни разу так сыграть и не удалось. Впрочем, она уже тогда была очень рассудительна и сделала всё, чтобы им даже в голову не пришло, будто она чем-то обижена. Она записалась в кружок кройки и шитья и вначале ходила туда мало и ненадолго – скорее, чтобы отучить их звать её каждый раз, когда по сценарию нужно было нести поклажу, чем ради самого рукоделия. Но потом тонкости шитья увлекли её так сильно, что она совсем забыла о товарищах по играм. Они, кстати, не очень и возражали – Лида с малолетства была существом настолько разумным и последовательным, что в её присутствии они всегда чувствовали себя неловко. Возможно, этим частично объяснялся характер предлагавшихся ей ролей – они были компенсацией за испытываемый дискомфорт.

Однако, теперь именно эти её черты оказались ими высоко оценены – к ней пришли чуть ли не с поклоном и просили стать кем-то вроде смотрителя в музее, хранителем ключей. Ещё её просили стирать пыль и проветривать комнаты – хотя бы раз в неделю. Кроме того, Лиду попросили иногда пить на кухне или в комнатах кофе или чай – создавать, что называется, жилую атмосферу и страховать, тем самым, квартиру от возможных краж, да и просто любопытных носов, ушей и глаз.

Возможно, проще было бы сдать жильё – но мешал весь этот старый хлам. Он не имел особой ценности, да и трудности перевозки сильно занижали стоимость, однако выкинуть всё равно было жаль. Сдавать кому-то со стороны – представлялось опасным, сдавать своим пришлось бы со скидкой. Дорого сдавать тоже не получалось – как драть три шкуры за жильё, в котором и без постороннего присутствия толком не повернёшься? Просто запереть и оставить как есть – было страшновато, водопровод, и отопление были сильно изношены, за их состоянием следовало хотя бы присматривать, коли уж ремонт в планы хозяев не входил. Отсюда и родилась идея пригласить Лиду в смотрительницы. И может быть, именно эта её роль как раз натолкнула злоязыких соседок на мысль, что Лида хочет устроить из своей квартиры музей. Получалось-то как по заказу: и подъезд – крайний, и застройки рядом нет, пустырь только этот, но он прямо просится парковку машинную из него сделать. И обе квартиры – мало что торцевые, так ещё и друг над другом, прямо музей и получится, даже двухэтажный, а то и трёх-, если дядя Коля вдруг свою тоже решит продать под это дело, сдавать-то у него не очень получается, вон, стоит пустая по половине года.

Те из сплетниц, что не были вовсе лишены оптимизма и добрых чувств к окружающим, поддерживали идею – может, тогда ремонт в подъезде сделают, всё польза. А может, ещё и территорию благоустроят, скамейки новые поставят, а может, и качели, или вот клумбы разведут. Те, что позлее – ругались и на Лиду и на наивных товарок. Дуры, твердили, вы что, впрямь думаете для вас что-то станут делать?! Фигушки! Вот увидите, выселят всех, дом разберут, территорию продадут. А начнётся всё с этого музея, с Лиды этой чёртовой, которая ходит тут, как палку проглотила, ни с кем не здоровается, никого к себе не подпускает.

Конечно, последнее было неправдой. Злые языки преувеличивали. Она и здоровалась, и с соседями была обходительна и дружелюбна. И пусть в дом к себе не звала и тесной дружбы не водила, но всегда останавливалась, если обращались, выслушивала и старалась помочь – если просили. В душу – да, не пускала, и секретами не делилась – ни своими, ни чужими, и вот как раз это ей простить не могли. Собственные Лидины секреты мало кого интересовали, она вся была как на ладони, но она знала многое о других. Знать знала, а рассказывать не хотела, в этом-то и состояло преступление.

«Недаром фамилия у неё – Белокрыльская, – шептались сплетницы. – Знает, а говорить не хочет. Мы говорим, а она – нет. Выше нас хочет быть, крылья белые свои марать не желает. Мы, значит, грязь, а она – святая. Ага! Держи карман шире!»

Ещё её ненавидел Николай, которого все соседи называли дядя Коля – он жил прямо над ней, этажом выше. Просторную квартиру когда-то занимала его большая семья – он сам, жена и двое пацанят, которые вечно носились по комнатам, гогоча и топоча, никто им был не указ, никто не мог их урезонить – ни мать, ни отец. Стихали они только после девяти вечера, предварительно отсмотрев очередную порцию мультиков на ночь. Просмотр длился минут двадцать-тридцать, но зато громкость они выкручивали на полную. Лида, если была не в настроении и погода позволяла, просто одевалась, выходила на улицу, и шёпотом благодарила Всевышнего, что эти оторвы ещё малы, и это просто полчаса мультиков, а не полтора-два часа какого-нибудь тупого боевика или сериала. Когда старший пошёл в школу, к детским воплям прибавилась ругань родителей. Правописание вколачивалось в юный ум едва ли не в прямом смысле слова. Мать грудью вставала на защиту лентяя, ибо он именно ленился, способности-то были, отец рвался продолжать воспитание. Семейные ссоры плавно стали перерастать в мордобой, и в один морозный февральский день, дядя Коля, придя с работы, не обнаружил дома… никого. То есть, совершенно. Жена забрала детей и уехала к матери в далёкий сибирский город, куда билет на самолёт в одну сторону стоил как пол-дядиколиной зарплаты, а поездом туда нужно было ехать чуть не две недели, и билеты были не многим дешевле. Где она взяла деньги – осталось неизвестным, но уйти им удалось без всяких подозрений. Соседи не заметили ничего необычного. Мать и дети вышли из дома, она с сумкой, с которой всегда ходила в магазин, большой, кожаной, прочной, в такой отлично умещались – в дополнение к обычному набору ключей, очков и кошельков, – литровый пакет молока или кефира, хлеб и пара пачек масла или творога. У детей были рюкзачки за плечами – вполне обычные, к слову сказать, и одеты они были как всегда. Ну разве что, вспоминали потом соседки, шли тихо, сосредоточенно так. Но и здесь не приметили тогда ничего странного, может, торопились куда-то, мало ли что. А теперь оказалось, что и впрямь торопились – на поезд или самолёт. Телефоны мобильные были тогда ещё не у всех поголовно, у дяди Коли его как раз и не было. Сначала он не взволновался, ну ушли и ушли, странно, что записки не отставили, но вернутся, куда они денутся? К ночи, естественно, разнервничался, начал по соседям бегать. Но никто ничего вразумительного сказать не мог, а тут ещё машина подъехала, дорогая, по ней видно было, аж бока лоснились, и вся она была такая чёрная, вальяжная. Выпорхнула из неё мадам в каракулевом пальто, стильном аж до не могу, и в залихватской папахе из такого же новорождённого барашка. Кожа белая-белая, брови в ниточку, губы алым прорисованы – чистая Марлен Дитрих, и выражение лица такое же, отстранённое. Поднялась на третий этаж, в дверь дяде Коле позвонила. Он с матюгами открыл – думал, пропажа его вернулась. Увидел, от неожиданности как начал орать – да ты кто, да чего припёрлась? А дамочка плечом пожала, конверт в руки сунула. «Ваша жена передать велела», – и вниз, не прощаясь. Он за ней, а она повернулась и отчеканила: ничего, мол, не знаю, работаем вместе, письмо мне оставила, просила передать вам лично в руки, да ещё сказала, что, мол, пока не надо, а она, жена ваша, сообщит, когда этот момент настанет. «И вот сегодня, – продолжила гостья, – в начале рабочего дня, мне позвонили и попросили приехать сюда вечером, после двадцати трёх ноль ноль и отдать конверт. На работу супруга ваша не вышла – в полдень стало известно, что уволилась накануне вечером, одним днём».

Более, сказала дама, ей сообщить нечего, и прошу не задерживать, в машине водитель ждёт, а дома – супруг. Другими словами, тронешь – мало не покажется. Дядя Коля пытался что-то спрашивать, шёл за ней, но дама не оборачивалась. Выпорхнула из подъезда ласточкой, и только там уже остановилась, обернулась, и назидательно уперлась наманикюренным ноготком в конверт, который дядя Коля держал в руке.

– Вы письмо-то прочтите, – произнесла она чуть насмешливо. – Может, там все ответы на ваши вопросы уже имеются.

Села в машину, и та сорвалась с места, и исчезла за углом дома, пыхнув на прощанье кровавыми стоп-сигналами.

Какие ответы были в письме, и были ли – осталось тайной, но через полгода Николай стал разведённым мужчиной с большой жилплощадью. Перспективным женихом. С чего он решил, что стоит предложить себя Лиде – неизвестно, но ухаживать он начал рьяно, и долго не мог понять – почему она так упорно отказывает такому замечательному ему. «У нас всё хорошо будет…» – гудел он у неё над ухом при встрече, – «…у нас дети будут, мы с тобой будем у меня на третьем этаже жить, а они будут носиться у тебя на втором. А на первом всё равно никто не живет, так что пусть бегают. Они, когда набегаются, спят хорошо и не мешают взрослым делами заниматься». И похотливо усмехался, и потел, и норовил обнять пониже талии.

Лида предполагала, что, возможно, нелюбовь к любви, детям и влюблённым была заложена в неё с самого начала. Так бывало, история и литература хранят тому немало примеров, и возможно, поэтому и не складывались у неё эти самые личные отношения. Но в чём она была уверена абсолютно, так это в том, что финальный аккорд во всей этой симфонии неприятия был именно на совести Николая. Быть избавленной, наконец, от двух, бешено скачущих и вопящих над её головой существ, чтобы тут же, самой, нарожать собственных, возможно столь же шумных? Родить их от того, кто посмел поднять руку на жену, на женщину, на мать своих детей?! Или он всерьёз считает, что если она живет этажом ниже – то она ниже его по уму и статусу? Он что, полагает, будто если он ходит по квартире у Лиды над головой, это означает безусловную для неё необходимость подчинения и она от этого грязь под ногами и второсорт, и с ней можно разговаривать как со скудоумной побирушкой? Любое из этих предположений было чистый бред, но судя по поведению Николая, как-то так он и видел мир. Ничем иным объяснить его упорное нежелание принимать её вежливые отговорки и отказы, и вообще всё это наиглупейшее сватовство и идиотство – она не могла. Ей не хотелось его обижать – в конце концов, до сей поры он ей ничего плохого не делал, наоборот, пару раз даже кран в ванной чинил, за спасибо причём, и денег не взял и от бутылки вина отказался. Поэтому она очень старалась сдерживаться, но всё равно закончилось всё печально, ибо однажды, доведённая до предела его непрошибаемым панибратством, Лида, неожиданно даже для себя, просто в голос послала его в «пешее эротическое путешествие». Причем коротко и ясно. В трёх словах.