Елена Сокол – Влюбляться лучше всего под музыку (страница 39)

И она принимается рассказывать про погоду в Лондоне, про какого-то Джеймса, а я хватаю со стола свои очки, закрепляю на голове так, чтобы волосы не лезли в лицо и в последний раз оборачиваюсь, чтобы с благодарностью посмотреть в зеленые глаза парня. Да, все-таки зеленые, не иначе. Прозрачные, будто морская волна, чистые и невероятно добрые глаза любящего сына, хорошего друга, артиста, композитора, продюсера, музыканта… мужчины… И если не остановить эти перечисления, буду чувствовать себя еще никчемнее в этой жизни. Поэтому просто выхожу из номера и закрываю за собой дверь.

Тут же приковываю к себе внимание охранников, стоящих в двух метрах правее. Три пары глаз смотрят на меня в недоумении.

— Привет, ребята, — машу им рукой и, опустив голову, иду к лифту.

Они провожают меня гробовым молчанием. Прикид у меня еще тот, согласна. Длинная футболка, заставляющая гадать, есть ли что-то под ней или нет, босые ступни, в руке босоножки. Мятый видок от недосыпа. Надеваю обувь и захожу в лифт, жму кнопку. Нужно будет найти тот отель, в который мы заселились с Машкой и Димой, переодеться, привести себя в порядок и идти к Паше. Потребую объяснений, брошу его первой. Солнцеву ведь еще никто так вероломно не бросал, никто не смел дурить ей башку. По крайней мере безнаказанно.

В вестибюле отеля мне тоже удается приковать к себе всеобщее внимание, делаю морду кирпичом, прохожу мимо ресепшена и выхожу на улицу. Сворачиваю направо и успеваю пройти метров сто прежде, чем меня бесцеремонно окликают:

— Девушка!

— А? — Оборачиваюсь и вижу двух мужчин в форме. — Это вы мне?

— Да, — усмехается тип в фуражке, с усиками и огромным брюхом, висящим над ремнем брюк. — Можно ваши документы?

— Мои что? — Морщусь, закрывая ладонью макушку — солнце палит беспощадно.

— Паспорт. — Прищуривается второй полицейский, зубастый и худой, как циркуль. — Если вы не местная, то билеты, пожалуйста.

— Какие, на хрен, билеты? Я вчера только приехала, живу в соседнем отеле, у меня все документы там. Эй, руки убрал! — Грозно цежу сквозь зубы, заметив, что он тянет ко мне свои клешни. — Руки, говорю, убрал! По какому праву?

— Одна из фанаток-дебоширок? — Спрашивает первый полицейский у второго. — Или проститутка?

И они оба ржут, разглядывая меня.

— Тебе придется ответить за свои слова, ты жирный упырь. — Спокойно говорю я и поворачиваюсь ко второму. — И тебе, тупая креветка, если не уберешь от меня свои грабли!

— Смотри, у нее таракан на шее, — усмехается жирдяй.

И я начинаю прыгать, вопить и пытаться стряхнуть с себя насекомое. Визжу и дергаюсь, пока вдруг не понимаю, что этот придурок просто прикалывается надо мной. Вижу, как они сгибаются напополам от смеха, начинаю медленно пятиться назад, пока вдруг не решаю сбежать. Поворачиваюсь и мчусь по тротуару быстрее ветра. В это время еще мало туристов, поэтому я быстро набираю скорость. Не хватало только попасть в лапы к таким дебилам. Оббегаю стоящие на стоянке автомобили, оборачиваюсь, облегченно выдыхаю, когда не вижу за собой погони, и вдруг чуть не попадаю под колеса патрульной машины. Упираюсь в нее руками и пытаюсь отдышаться.

— Привет, цыпа, вот ты и попалась, — скалится тощий мент.

В это время второй заламывает мне руки за спину и застегивает наручники. Игнорируя мои крики и просьбы отпустить, прислоняет меня лицом к стеклу автомобиля и ждет, пока второй откроет заднюю дверь. Они переговариваются, решая, что сделают со мной, куда повезут. Меня в это время мутит, внутренности болезненно скручиваются, кровь бьет в виски, дыхание сбивается. Когда один из полицейских грубо подталкивает меня к двери, меня рвет вчерашним ужином второму прямо на ботинки. Глаза слезятся, желчь больно саднит горло, заставляя выплевывать остатки рвоты на асфальт.

— Вот сука, — произносит жирдяй, больно толкая меня локтем в грудь.

Паша

К моменту выхода на сцену меня уже нехило потрясывает. Пока мы подключаем инструменты и настраиваемся, успеваю выхватить взглядом из толпы несколько девчонок раздетых до лифчиков, они визжат, едва завидев нас. Покалывание в животе становится нестерпимым, руки, в готовности играть сжимающие гитару, немеют. И все-таки это приятное предвкушение. Это экзамен, который тебе предстоит сдать, чтобы ощутить момент триумфа.

К свету, направленному на нас лучами прожекторов, добавляются вспышки фотоаппаратов и ободряющие крики толпы. Перед самым началом все замолкают. Безумное действо начинает гитара Майка — первый удар по струнам взрывает тишину, повисшую над площадкой, до отказа заполненной людьми. Рыжий одет во все черное, как и все мы: майка, джинсы с рваными коленями, кепка, повернутая козырьком назад. Он собран, по-хорошему брутален и выглядит очень серьезным.

Его партия бесподобна, она звучит просто идеально, и неудивительно, что девчонки начинают скандировать название нашей группы. На несколько секунд все исчезает, когда вступаю я. Сильнейший стресс заставляет меня чувствовать себя маленькой букашкой под микроскопом, но звучащие ноты исправляют это мгновенно. Теперь не замечаю, как на нас все смотрят, как пожирают глазами. Полностью отдаюсь музыке. Когда барабаны Ника подхватывают ритм, площадку взрывает новая волна криков. Фанаты вопят, как сумасшедшие, и я понимаю, почему: на сцене появляется Леся, она предстает перед ними в лучах софитов, взрезающих сияющим светом густые сумерки, повисшие в эти минуты над городом.

Ее волосы выглядят небрежно растрепанными, и никто бы не догадался, сколько крови было ею выпито у специалистов, занимавшихся укладкой перед выступлением. Сейчас никто ничего такого не заметит. Все видят лишь ее плавную, сексуальную походку, нарочито небрежные движения, полные чувства собственного превосходства и острого драйва, сопровождающего каждый взгляд на публику.

«Леся! Леся! Леся» — гул голосов нарастает и сливается воедино.

На девчонке короткие белые шорты, яркий красный бюстгальтер и лишь небольшой кусок полупрозрачной ткани поверх, призванный играть роль чего-то вроде топа или короткой футболки. На ее руках тонкие красные кожаные браслеты, в волосах красные пряди. Цвет страсти четкой алой нитью проходит через весь образ, созданный ею специально для того, чтобы эпатировать и притягивать взгляды тысяч зрителей, пришедших на фестиваль.

Звучат клавиши Ярика, но никто на него даже не смотрит, потому что одновременно с его вступлением Леся начинает петь. Ее голос сильный, громкий, он ложится на музыку нежным бархатным покрывалом, окутывает низкими переливами и заставляет кожу покрываться мелкими мурашками. Он поражает, захватывает и проникает своими вибрациями сразу в кровь.

Леся, надо отдать ей должное, выкладывается на полную. Я привык к ее голосу, и знаю, что она сейчас использует его на пределе своих возможностей. И высший профессионализм состоит в том, что посторонним кажется, что девушка не прикладывает абсолютно никаких усилий. Она просто движется, расслабленно наклоняется, опирается на стойку клавишника, заигрывает с гитаристами, флиртуя, поворачивает голову, и только мы знаем, какой труд вложен в каждое это движение. Сколько силы прикладывает эта девчонка с наушником в ухе, чтобы ее вокал сейчас выглядел ярче отшлифованного алмаза, шел чистым потоком, чтобы вытягивал по ниточке всю душу из слушателей.

Леся вдруг падает на колени посреди сцены, садится в смелую вызывающую позу, раскрываясь перед зрителями, и прижимает микрофон к губам. Каждое движение кажется нечаянным, но остается продуманным. Она то наклоняется вперед, буквально складываясь пополам, то резко выпрямляется, поднимаясь внезапным рывком. Скользит ладонью по татуировке на бедре. Закрывает глаза, встряхивает волосами, вздыхает, раскрывает ладонь и тянется к толпе, будто умоляя о чем-то. Затем перебирает пальцами в воздухе, словно цепляясь за жизнь. Она умирает в этой песне и оживает вновь.

Несколько секунд, и толпа снова дико ревет. Кто-то кричит, кто-то утирает слезы. Реакция разная у всех, но происходящее определенно напоминает массовую истерию. Леся делает резкий взмах рукой, кидает в толпу что-то невидимое, наверное, частичку своей души, затихает, склоняя голову, и вдруг снова взрывается припевом. Ее голос звучит чувственно и нежно, он взлетает в воздух и оседает на головах поклонников мелкой бриллиантовой пылью. Не дает расслабиться, держит в напряжении.

Наконец, Леся замирает, устало улыбаясь кому-то в толпе, и каждый из присутствующих думает, что следующие строчки предназначаются именно ему. На десяток разбитых сердец в толпе становится больше. Она довольна и не скрывает этого. Несется по сцене и улыбается, затем останавливается и раскидывает руки так, будто дарит всю себя. На самом деле так и есть. Леся отдает себя всю, без остатка. Микрофон прижимается к кроваво-красным губам и транслирует в толпу те эмоции, которые сейчас отражены на ее лице: боль, страсть, нежность, грусть, счастье.

Последние строчки она сначала кричит, потом почти шепчет, всхлипывая и едва слышно хрипя. Замирает на мгновение, потом поднимает заплаканное лицо, оглядывает площадку и выдает пару смачных матьков, будто ругая саму себя за то, что не может остановиться. Это не запланировано, чистейшая импровизация. Она снова поет. Просто строки от сердца. Они звучат, как выстрел. Как исповедь. Драма. И в конце: «Какого черта, бля*ь, сделай уже то, что должен!».