Елена Сокол – Влюбляться лучше всего под музыку (страница 41)

Народу тьма — яблоку некуда упасть, нам приходится пробираться ближе к сцене не менее получаса. Мне успевают отдавить ноги, пару раз дают под дых и даже бесстыдно шлепают по заднице. Лицо, причастное к инциденту, так и остается не выясненным, и это мало кого беспокоит. Толпа народа, яростно прыгающая в такт оглушающей музыке, кричащая до хрипа и временами беснующаяся — это больше похоже на какое-то сумасшествие, чем на мирное действо под названием «фестиваль».

Когда начинает смеркаться, мы уже стоим почти возле самой сцены. По-прежнему толкаемые со всех сторон пьяными фанатами и молоденькими девчонками, некоторые из которых раздеты до лифчиков. Мне все происходящее видится диким, но Маша с Димой кажутся довольными: они на своей волне, качаются в ритме музыки, обнимаются и, постоянно перешептываясь о чем-то, смеются. На них одинаковые очки-авиаторы, одинаковые белые майки, и выглядят они на зависть счастливыми и пьяными, хотя алкоголя не принимали, и ни в чем подобном даже не нуждаются.

И тут меня накрывает. Не волной истошных криков, не вибрацией, создаваемой толпой, не звуками. Я вижу его. Своего Пашу. Он выходит на сцену с остальными ребятами, подключает гитару, переглядывается с другим гитаристом и кивает, сообщая, что готов. На нем черные рваные джинсы, того же цвета изодранная майка, на голове небрежно повернутая козырьком назад кепка. Мои колени начинают дрожать, дыхание перехватывает. В эту секунду рыжий паренек начинает играть, к нему присоединяется и мой Пашка, и я вдруг понимаю, что с трудом держусь на ногах.

Влюбляться лучше всего под музыку. И я это делаю.

Меня будто размазывает по земле асфальтным катком. Стою, чувствуя лишь биение собственного сердца, и не могу оторвать от него взгляда. Как он серьезен, собран, как красиво выглядит в свете софитов. Фигура просто сводит с ума: сильные руки, не прикрытые сейчас рукавами, легкий загар, татуировки, крепкие мышцы. Все такое родное, такое мое. Отсюда, снизу, Пашка кажется рослым, высоким, он держится уверенно и даже раскованно. Гитара в его руках дрожит, подчиняясь четким движениям, и ее звуки попадают в меня, словно выстрелы. Но боль почему-то не чувствуется. Все, что я ощущаю сейчас — это безграничный кайф.

И просветление.

Музыка рождается и льется из глубин души. К ней можно прийти, как к Богу. Она и есть Бог. Она, как и любовь, является истинной религией. Ты принимаешь ее и ощущаешь сердцем, даешь выход своим эмоциям, дышишь ею, как воздухом, позволяешь проникнуть в кровь и течь по венам, чувствуешь освобождение.

Музыка прекрасна, и, оказывается, ее можно не только слышать, но и видеть. Вбирать в себя, испытывать, как любое из чувств, пробовать на вкус, осознавать и постигать.

Нельзя записать жизнь, нельзя записать чувства, но всегда найдется та песня, которая становится машиной времени, отправляющей тебя в нужный момент прошлого, чтобы пережить то, что ты когда-то чувствовал: радость, боль, тоску, счастье. Музыка способна оживить мгновения, но, готова поручиться, есть такие песни, которые убивают.

Может, такую песню я сейчас и слышу. Девушка с красными прядями в волосах падает перед толпой на колени, тянет руку к небесам и поет так, что я чувствую, как в моем теле растворяются кости. Мне бы не хотелось, но сердце само бьется в такт с ней. Чувствую себя главным действующим лицом в ожившем сне, ведь мелодия проникает мне прямо в душу, перемешивается с переживаниями, с моими чувствами, с любовью и тоской.

Я все еще вижу Пашу, понимаю, как он счастлив, что находится здесь и является частью всего этого чудесного действа, догадываюсь, какое громадное удовольствие он получает. Мне хочется свернуться калачиком и лечь прямо на землю, потому что мысли о том, со мной у него ничего этого не будет, точат меня, как беспощадные черви.

Мысли о том, чего он лишится, мешают дышать. Расстаться с музыкой, задушить свой талант, отказаться от предназначения ради того, чтобы влачить жалкое существование в глухой провинции? Не слишком ли большая плата за любовь?

Мне хочется отступиться от него, отпустить, но я не могу. Чувства сильнее. Пусть сам сделает выбор. Или мы вместе что-то придумаем. Меня будто разрывает напополам от нахлынувших чувств. Кто-то внутри шепчет, что все будет хорошо, что у нас все только начинается, но какое-то странное ощущение не отпускает — сердце так и кричит: «запомни этот момент, запомни его навсегда, ведь он больше не повторится никогда».

Я слушаю песню, дрожа на каждой высокой ноте, взятой солисткой, кутаюсь в мелодию ее голоса, будто в плед, и боюсь выныривать в реальность. Рядом скачут Маша с Димой, они свистят и аплодируют, моих же сил хватает только на то, чтобы хлопать. Медленно и осторожно, словно мои ладони сделаны из гипса, и тихо, будто боюсь разбить их.

Паша, конечно же, не замечает меня в целом лесе из рук прыгающих поклонниц, пользуясь этим, я разглядываю его и машинально «фотографирую» глазами, будто стараясь запечатлеть в памяти образ. Чувство неминуемой безысходности давит сильнее, оно уже не прячется в подсознании, оно рвется наружу, захватывая меня всю.

Слежу за ним, провожая взглядом со сцены. Любуюсь. Чувствую, как кровоточит сердце, как моя кровь невидимыми каплями капает на асфальт, смешиваясь с песком и грязью и оставаясь здесь навсегда.

— Постоим пока здесь, — кричит мне в ухо Маша, — Пашка должен вернуться, чтобы посмотреть выступление Джона Н.

Киваю и втягиваю голову в плечи потому, что от оваций, в которых купают выступившую группу, закладывает уши. Улыбаюсь, чтобы не выдавать своих чувств, пританцовываю в такт мелодии следующих исполнителей, ощущаю рождающуюся внутри пустоту. Панику. Тяжесть.

Стараюсь не показывать эмоций, стою, будто во сне, слушая пролетающие одну за другой песни, и вздрагиваю, когда толпа оживает настолько, что становится трудно это игнорировать. Понимаю, чем это вызвано, только когда с высветившимся именем на экранах и первыми аккордами композиции на сцене появляется Джон.

Он в белом костюме с вышитыми на нем золотыми инициалами «J.N.», черной футболке, белых носках и модных черных туфлях. Как всегда экстравагантный и загадочный. Приветствует собравшихся сдержанным кивком и вознаграждает сияющей улыбкой, летящей в толпу, как тысячи стрел, попадающих прямо в сердце, поражающих особо впечатлительных прямо наповал.

Каждое его движение инстинктивно, спонтанно и внезапно. Он живет на сцене: просто улыбается, просто танцует и, наконец, просто поет. Но выглядит это как таинство, как священное магическое действо. Когда он выдыхает в микрофон первые строчки, меня пробирает до костей. Это сильнее, чем а капелла в тишине номера, это намного глубже, чем оглушительно громкое пение в караоке, это — лавина звука, выдирающая души из тел, подхватывающая и швыряющая их высоко в небеса.

Его голос завораживает, низкий, хриплый, пробирающий до мурашек своей глубиной и чистотой. Он резонирует с чувствами и мыслями слушателей, пробирается в самое сердце. Медленная и чувственная композиция заставляет толпу замереть. Джон исполняет припев, и в толпе, кажется, нет ни одного человека, кто бы ни снимал происходящее на телефон со слезами на глазах. Его харизма захватывает всю площадку, превращая собравшихся в живые сгустки энергии, светящиеся от эмоций и чувств. Он — источник света, подзарядка, а мы — маленькие лампочки, горящие ровно столько, сколько живительная музыка будет литься на наши головы.

Меня переполняют эмоции. Это такая гордость от того, что мне довелось узнать этого талантливейшего человека, такое слепое обожание и глубочайшее уважение к его таланту, что оно напоминает мне пропасть, куда я несусь сейчас с огромной скоростью. Мне хорошо от осознания лишь того, что я — счастливейшая из живущих, потому что слышала его пронзительное пение всего в полуметре от своего уха в тишине ночного номера отеля. Слышала, наслаждалась и проникалась душой. Наша нечаянная дружба — это будто знак, который должен был сказать мне о чем-то важном, она как дар, к которому позволено прикоснуться не каждому из смертных.

Для чего? Может, для того, чтобы понять истинность и важность музыки. Понять ее язык? Услышать с ее помощью собственные мысли? Осознать, что значит музыка для того, кто в моем сердце. Разобраться, найдется ли в нем место и для меня… Для нас…

Я начинаю отчаянно хватать ртом воздух, когда во время исполнения Джоном второй композиции вдруг происходит нечто неожиданное. Чьи-то сильные руки находят меня в толпе, обхватывают за талию и буквально выдергивают за ограждение. Огромный двухметровый детина в костюме кидает меня на плечо, будто куклу, и куда-то тащит. Когда я начинаю осознавать, что к чему, слышу громкое: «Anny, come to me»! Зажмуриваюсь от страха, молю, чтобы все это оказалось сном, но меня ставят на сцену прямо перед Джоном.

Открываю глаза и вижу его очаровательную улыбку. Он рад. Просто ужас, но этот парень чертовски рад меня видеть. Легонько обнимает за плечи, тут же отпускает и бежит в сторону зрителей. Я дрожу под обрушивающимися на меня громкими звуками, горячим ослепляющим светом и вспышками камер. Бэк-вокалистки продолжают задорно напевать, слева мелькают четкие движения ударника за барабанной установкой, справа шандарахает по струнам гитарист.