Елена Сокол – Влюбляться лучше всего под музыку (страница 31)
Меня начинает мутить.
10
Паша
— Болит? — Спрашиваю у Бори, когда парень, сморщившись, прижимает перебинтованную руку к своей груди.
— А? — Вдруг пугается он. Вижу это по его глазам. Отмахивается, натягивая улыбку. — Нет, все в порядке.
Киваю, делая вид, что поверил. Мне искренне хочется, чтобы парень выздоровел: это больно и несправедливо — лишаться любимого дела по такой глупости. Хорошо, что он бодрится, но его восстановление после травмы, кажется, будет долгим и непростым. Даже если это мне выгодно, в первую очередь думаю о нем, как о музыканте, которому нужна поддержка. Нелегко, наверное, Боре видеть сейчас меня на месте, которое по праву принадлежит ему.
Продолжаю месить горячий песок ногами, любуясь золотом солнца, расплывающимся большим огненным шаром над линией горизонта. Не сумев-таки удержаться, отделяюсь от нашей маленькой банды и быстро направляюсь к воде. Море кажется безграничным. Гостеприимным, теплым и чистым. На самом деле, я нигде и не бывал еще за свою жизнь. Почти никуда не выезжал. И внутри меня сейчас рождается какой-то дикий, безумный восторг, просто вихрь эмоций.
Когда голые ступни в первый раз касаются прохладной влаги моря, а нос вдыхает густой запах соли и ветра, я уже знаю, где мы с Аней проведем отпуск в следующем году. Мне хочется привезти ее сюда, чтобы она увидела все своими глазами. Даже если для этого мне придется адски пахать весь год. Достаю телефон, хочу сделать фото заката на память, но сзади на меня вдруг кто-то запрыгивает. Не нужно даже догадываться кто: звонкий смех, сладкий запах духов, повисший туманом перед моим лицом, полное отсутствие каких-либо комплексов.
Леся.
Телефон выпрыгивает из моих рук, будто живой, и камнем падает в песок. Останавливаюсь, чтобы дать ей понять, что со мной лучше такие номера не выкидывать. Просто стою и жду, когда она отцепится потому, что освобождаться от ее рук было бы откровенной грубостью. Мне, конечно, хочется сказать ей пару ласковых, но ругаться на девчонок тоже не в моих правилах.
— Ой, прости, — наконец, говорит она, спрыгивая с меня.
Приседаю на корточки, откапываю свой телефон и осторожно продуваю. Песчинки взлетают в воздух светловатой янтарной пылью. Похлопываю по корпусу, пытаясь вытрясти мелкие частички, забившиеся между швов.
— Я не хотела, прости.
Мне даже отвечать ничего не хочется. Она присаживается рядом и пытается заглянуть в глаза. Делаю вид, что не замечаю, проверяю телефон.
— Работает? — Интересуется Леся.
— Ага, — резко встаю, бросаю на нее сдержанный взгляд, как бы говорящий, что я не сержусь, и направляюсь к парням.
Девчонка семенит за мной.
На пляже, несмотря на вечер, толпы отдыхающих. Многочисленные кафе на набережной гремят зажигательной музыкой и манят запахом шашлыков, люди продолжают резвиться в воде и мирно дремать на лежаках. Кажется, что само лето отдыхает здесь вместе со всеми. Мы берем холодного пива, идем все вместе вдоль берега и болтаем.
Стараюсь держаться подальше от Леси. Не то, чтобы она мне не нравилась: в двадцать лет парню трудно не замечать красивых женщин вокруг себя. Кровь бурлит, глаза фиксируют неприкрытые тканью части тела, фантазия моментально додумывает все за тебя. Но не сейчас. Сейчас мне не хочется отвлекаться на что-то мимолетное, у меня есть мое, и оно лучше всего того, что крутится вокруг, каким бы прекрасным оно ни было.
Мне самому странно. Никогда не ощущал ничего подобного прежде. Любая мысль о том, что может произойти между мной и другой женщиной, вызывает какое-то бессознательное отторжение, неприятие. Словно гадкий пошлый анекдот, настолько мерзкий, что не только не хочется смеяться, а хочется блевать, такой, после которого испытываешь лишь неприязнь и разочарование к его рассказчику.
Неужели можно променять все то, что у тебя есть, на интрижку? На несколько минут потной возни на скрипучей кровати с человеком, к которому ничего не испытываешь. Это ведь обесценивает все, что ты чувствуешь. Это предательство самого себя, своего выбора. Неуважение к себе в первую очередь. Я так не могу. Нет.
Чем больше думаю об Ане, тем яснее сейчас понимаю, чего хочу от жизни. Тем сильнее дорожу теми редкими минутами блаженства, которые посылает жизнь. Видеть ее сонную улыбку по утрам, расставаться ненадолго и с нетерпением ждать встречи, вновь ощущать кайф от близости и как ребенок радоваться каждой минуте, проведенной вместе. Это и есть сама жизнь. В этом ее смысл.
Вижу, как пристально Леся смотрит на меня, когда мы сидим на летней веранде кафе. Понимаю, что нужно с ней поговорить, чтобы поскорей прекратить это. Я старомоден и считаю, что мужчина сам должен добиваться внимания женщины, но дело сейчас даже совсем не в этом. Они все перестали для меня существовать. Все женщины мира потеряли для меня запах и вкус, растворились, стали прозрачными, бесцветными, бесполыми. Пустыми. Я их не вижу, как пристально ни смотрю. Не замечаю.
У меня есть свой свет. Свое Солнце.
Анна
Я отворачиваюсь от окна. Не хочу больше на них смотреть. Мне становится все равно. Так пусто, так одиноко, так противно. Прежняя Солнцева побежала бы сейчас, отдергала эту гадину за ее лохмы, посмотрела бы в бесстыжие глаза (может, даже плюнула бы в лицо, иногда мне бывает трудно себя контролировать). А Сурикову точно прописала бы хук правой, чтоб знал, как дурить мне голову. Высказала бы все и на прощание выдала бы поджопник. Обоим.
А сейчас…
Просто захотелось улыбнуться.
Понимаешь, что нужно убежать, разрыдаться, убить кого-нибудь, а сам просто стоишь и улыбаешься. И ничего не можешь с собой поделать. Потому что нет ничего более хрупкого в мире, чем доверие. Ты обретаешь его долгим путем стараний, возлагаешь на него определенные надежды. А потом раз, и все. В один миг. Конец.
Разочарование даже страшнее ненависти или обиды — оно уничтожает все, оставляя после себя лишь пустоту. Выжженное поле, мертвое, бесплодное. На котором почти невозможно взрастить что-то новое. И очень трудно сохранить способность верить и любить.
Это сильнее любой боли.
Возмущенный мужчина с полотенцем на бедрах собирается набрать какой-то номер на своем телефоне и вдруг застывает на месте. Смотрит на меня, и я вижу, как медленно опускаются его плечи, как разглаживается складка на лбу, как тихо он выдыхает.
— Нет, — произносит незнакомец. Говорит это так, будто чем-то очень расстроен и не знает, как поступить. Он откладывает телефон на столик и устало проводит ладонью по своему лицу. — Только не это, пожалуйста! Нет…
Мне хочется спросить, о чем он, что имеет ввиду, но сил говорить нет. Ноги тоже не слушаются. Пусть сдает меня, куда хочет. Какая теперь разница. Проехать чертову тучу километров, чтобы выставить себя полной дурой. Что может быть хуже? Какая теперь разница, одной неприятностью больше, одной меньше.
Разглядываю хозяина номера. Светлокожий, высокий, около метра девяносто, может, чуть меньше. Если бы не рост, равномерно распределивший по его телу пару лишних килограмм, мужчина выглядел бы полноватым. А так, просто крепкий и плотный. Его сильные руки украшают несколько татуировок на английском, одна из которых гласит «жизнь — это путешествие, а не пункт назначения», на шее болтается тоненькая золотая цепочка, легкий браслет блестит на запястье. Невозможно не отметить так идущую ему модную стрижку: по бокам гладко выбрито, сверху длинные пряди высветленных волос, падающих теперь мокрыми сосульками на глаза… Грустные и добрые голубые глаза. Не прозрачно-холодные, как это часто бывает, а ближе к цвету морской волны.
— Нет, — повторяет он на английском, отчаянно взмахивая руками, и перед моим лицом все начинает расплываться, — не плачь, пожалуйста, не плачь!
Кто плачет? Я плачу? Не может такого быть! Поднимаю руки и касаюсь пространства под глазами — действительно. Под ними мокро от слез. Провожу ладонями по лицу, стирая влагу. Мне стыдно. Вижу, как мужчина наклоняется ко мне, подавая платок. Теперь его глаза кажутся светло-зелеными. Точно хамелеоны. Но что я вижу в них совершенно ясно, так это участие. Он больше не сердится, не собирается кричать, ругаться, — незнакомец обескуражен. Даже испуган.
— Я не плачу, — зачем-то говорю я, принимая платок. Сюда бы Машку, она на инязе учится, быстро бы объяснилась. Или Диму, тот вообще в Америке жил. Мне же самой приходится сначала складывать слова в предложения в голове, а потом выдавать их маленькими удобоваримыми порциями. — Простите меня. Я не вор. Не хотела к вам влезать. Заблудиться. Я заблуди-лась.
— Ничего страшного, я распоряжусь, вас проводят. Вы же из-за этого плачете? — Спрашивает он, пугая меня своей близостью. Его губы, выдающие сейчас эти слова с обезоруживающим британским акцентом, находятся прямо напротив моих глаз. — Или я вас расстроил? Мне совершенно не хотелось грубить, но, поймите, увидеть вас у себя в номере… Я был в шоке.
— Па-па-па-па. — Ой. То есть. Подбираю слова. — Стоп-стоп-стоп! — Говорю я извиняющимся тоном. — Мой английский… — Как сказать «дерьмо»? Не знаю. Вместо этого приходится сказать. — Не так хорош. Не могли бы вы говорить медленнее?
— Оу, — теряется он, и на его губах расплывается смущенная улыбка. — Понял.
— Виноват ваш акцент, если честно. Мы здесь привычны к американскому варианту. Произношению. Эм… Хотя британский звучит…