Елена Сокол – Разрешите влюбиться (страница 73)

— Угу. — Кивнул. — А могу я… поговорить с врачом?

— Да. Сейчас он освободится. Подожди его там.

— Спасибо.

И я, не чувствуя ног, побрел в конец коридора.

37

Настя

— Мам? — Я гладила ладони матери и не понимала, что с ней происходит. — Теперь все будет хорошо. Ты поправишься. Владимир Всеволодович сказал, что у тебя есть все шансы выкарабкаться.

Еще недавно она смотрела мне в глаза, а теперь снова закрыла их. Кажется, спала. Только ресницы часто и беспокойно подрагивали. Но за то короткое мгновение, когда мы смогли взглянуть друга на друга, я увидела в ее взгляде осмысленность. Значит, она все помнила: кто она, что случилось, кем я ей прихожусь. Или нет?

Меня продолжали разрывать сомнения. Совсем как в тот момент, когда мне сказали, что именно Рома каким-то чудесным образом спас ее от гибели. С одной стороны все мысли были о том, что мама очнулась, и теперь придется как-то поведать ей о смерти отца, с другой — ну, не мог же этот лицемер и обманщик оказаться ее спасителем?

Это несправедливо. Как раз тогда, когда я пообещала себе забыть о нем, никогда больше не встречаться и не думать о том, что было между нами!

А он смотрел на меня. С такой очаровательной растерянностью, с испугом, смущением, что невозможно было злиться дальше. А от его голоса мне самой делалось страшно: что не могу сопротивляться чувствам, что вижу его, слышу, и до безумия сильно хочется обнять. Елена Викторовна стояла рядом и говорила, что это он. Что все благодаря ему. Я понимала. Понимала! Но никак не могла принять.

Была взволнована, ошарашена, сломлена. И мне хотелось одного — расплакаться.

Что я и сделала, едва вбежала в палату.

Доктор успокаивал. Он много говорил со мной, объяснял, обрисовывал перспективы, а я просто смотрела на маму и размазывала слезы по лицу. Мне не хотелось слышать про реабилитацию, про все эти манипуляции, про деньги, которые для этого понадобятся. Мне хотелось, чтобы она встала и обняла меня. Чтобы сказала, как любит. Ведь я так устала ждать этого.

Но даже ее взгляд — такой простой, добрый, теплый, он уже был для всех нас настоящим чудом. А для нее самой — первым робким шагом на пути к выздоровлению.

— У тебя все получится. — Сказала я, целуя ее руку.

Мамины веки затрепетали, точно крылья птицы. Она снова спала, теперь уже под воздействием препаратов, но, кажется, слышала меня. «Пусть отдыхает». На все нужно время, и я готова была ждать еще. Поэтому погладила ее пальцы и тихо прошептала:

— Я с тобой.

А затем встала, подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Ромы уже не было. К сожалению.

Впереди меня ждала долгая борьба за нормальную жизнь для моей мамы, и без него у меня не было бы даже этого. Я должна была сказать ему. Сказать о том, что обязана ему многим. Даже больше, чем многим — почти всем. И если бы не он, я бы осталась совсем одна.

Зашла обратно в палату, села на стул, достала телефон и позвонила. Дяде, подругам, друзьям, двоюродной сестре. Всем сообщила, что мама вышла из комы. Со всеми разделила радость. Кроме Ромы. С ним я должна была поговорить лично.

Роман

У заветной двери меня снова будто переклинило. Все мое естество сопротивлялось тому, чтобы я входил внутрь. Душа понеслась вскачь, осталась лишь моя бренная оболочка.

Занес кулак, чтобы постучать, и замер. Ощутил пружинистые капли на своих плечах, почувствовал вес мокрой одежды, липнущей к телу, услышал запах дождя. Все, как в тот день. И единственное, чего боялся — опять нырнуть в отчаянную тоску и хлебнуть предательства, горького, как запах остывшего дыма.

И вроде бы хотел уйти, но не мог. Не для себя, для Насти. Ведь в голове все еще звенели слова Владимира Всеволодовича о том, что будет трудно, долго и дорого. И больше всего на свете мне хотелось помочь. Пусть она хоть сто раз пошлет меня к черту, зато я буду знать, что у нее все хорошо. Ее мать должна жить, и жить полноценно. И Насте с ее дядей одним не справиться.

С этими мыслями и я вошел в офис отца. Вошел, готовый заключить с ним мир на любых условиях. Ради своей Ёжки. Ради тех, кто ей дорог. Ради списка всего необходимого, который лежал у меня в кармане. Я готов был унижаться, чтобы просить у него любую работу, ведь я уже продал свои вещи. Камеру, часы, приставку, телефон, велосипед и все гаджеты, какие только были. Я хотел быть полезным, хотел заработать и помочь. Потому и пришел с повинной к отцу, заранее согласный на любое его решение.

А он просто подошел и обнял меня. Молча. И это простое объятие начисто выбило из меня дух. Я снова почувствовал себя мальчишкой, который нуждался в заботе и любви. А потом мы долго говорили, много извинялись друг перед другом и обещали попробовать начать все заново.

— Она меня не простит, — вздохнул папа и опустил взгляд.

— Простит. — Заверил я. — Один умный человек сказал, что если любишь, нужно добиваться прощения.

— Умный человек? — Печально улыбнулся отец.

— Да. — Кивнул я. — Твоя дочь.

Настя

На следующий день утром мы чуть не опоздали в университет. Влетели с Олей в переполненное фойе и начали судорожно раздеваться.

— Доброе утро, Таисия Олеговна! — Я протянула старушке пуховик, улыбнулась и тревожно глянула на висящие на стене часы.

До начала пары оставалось меньше пяти минут. Но мы хотя бы успели. А это как предотвратить апокалипсис!

— Доброе утро, девочки. — Сияющая добродушием бабулька протянула нам по очереди номерки.

Мы торопливо двинулись вверх по лестнице, и вдруг я заметила, что при нашем приближении любые разговоры стихают. Знакомые и не знакомые студенты расступались в стороны и замолкали, а некоторые из них смотрели почему-то прямо на меня — кто-то взволнованно, кто-то сочувственно. Но все — с интересом.

— А что происходит? — Тихо спросила меня Оля, оглядываясь по сторонам.

— Не знаю. Может, у меня спина белая?

Подруга осмотрела меня и пожала плечами:

— Вроде нет.

— Она. Она… Да, это она! Точно! — Шептали со всех сторон.

— Какого… — Только хотела выругаться подруга, как вдруг из-за угла появилась Марина, схватила нас за руки и настойчиво потянула за собой к подоконнику.

— Да что происходит? — Возмутилась я.

— Держи. — Савина передала мне планшет. — Я уже хотела этой Лидке рыло начистить за то, что она на каждом углу обсуждает этот спор! За то, что вчера все имена девчонок вытрепала нашим! А тут это. Вот. — Она нажала на кнопочку. — Ты должна это видеть.

Я дрожащими руками взяла планшет и посмотрела на экран. На главной странице небезызвестного всем сайта красовалось какое-то видео. Даже не нажав на воспроизведение, я знала, что оно заденет меня за живое. А нажав, чуть не лишилась чувств.

Ролик был снят Ромой. Точнее, он снимал сам себя.

Я взглянула по очереди на своих подруг. Те наблюдали за видео, раскрыв рты. Они, конечно, закрыли меня собой от любопытных глаз, но, думаю, весь университет уже был в курсе того, что мне предстояло посмотреть впервые.

— Привет. — Говорит экранный Рома и делает попытку улыбнуться. Его улыбка для меня, как удар под дых. Остается только свалиться на пол от переизбытка чувств. Как же я соскучилась! — Привет всем! — Явно нервничая, повторяет он.

Картинка пляшет, потому что парень перекладывает камеру из одной руки в другую.

— Это официальное обращение к черной метке. — Обращается он в объектив. — Я сам явился для получения наказания и надеюсь, что после того, как выскажусь, все оставшиеся вопросы отпадут сами собой. И мне, и вам, наверняка, уже успела надоесть эта история, которая успела обрасти массой слухов. Пришло время мне ее прокомментировать.

Он молчит. Его лицо показывают крупным планом. Каждую черточку, каждую любимую мной родинку и морщинку. И от нахлынувшей нежности у меня аж кровь приливает к шее.

— Да. Почти все, что было написано обо мне — правда. — Его взгляд блуждает по сторонам, а затем возвращается к зрителям. — Я поспорил со своим другом, что закручу романы с пятью девушками за месяц. Подробности вы знаете. Все так и было, пока я не увидел одну из будущих «участниц». Мою Настю. И тогда я понял, что ничего не выйдет. Что я заблудился. А она вдруг стала моим светом. Вытащила меня из темноты. А вместо благодарности я сделал ей больно.

Он опускает голову, и я слышу его тяжелое прерывистое дыхание. Жду. Мое сердце грохочет, пальцы дрожат, но вот, наконец, он снова готов говорить:

— Деньги — это то, что мешает нам видеть мир настоящим. Последние полгода я думал, что мне весело. Старательно делал вид, что все хорошо. На самом деле — пребывал на грани срыва, находился в состоянии непрекращающейся депрессии. Просто убегал от проблем. И только сейчас начинаю понимать. Кто все эти люди, которые окружали меня? Друзья? — Пожимает плечами. — Не знаю. Ребят, кто вы? Что у нас с вами общего? Почему мы проводили вместе время, а?

Рома смотрит в камеру и будто действительно ждет какого-то ответа.

— Мне нет прощения. — Тихо говорит он. И его лицо затягивает печалью. — Я прекрасно все понимаю. Я добровольно пошел на обман ради того, чтобы не лишиться тачки. — Трясет головой. — Тачки, понимаете? Вот таким я был уродом. Который считал, что может играть чувствами людей, и сам оставаться при этом человеком. Только так не бывает. Нет.

Рома сглатывает, и его кадык дрожит. Глаза наливаются влагой.