Елена Смелина – Отец парня. Ты моя страсть (страница 70)

Кто-то нажимает подряд, как будто если давить достаточно настойчиво, дверь откроется сама.

Потом звонок на мой телефон. Незнакомый номер. Потом ещё один.

Я отключаю звук. Сажусь на край дивана. Руки дрожат, и я прячу их между коленей, как ребёнок.

Сергей не звонит.

Это странно. Либо он тоже увидел и решает, как тушить пожар, либо… либо он не знает, что делать.

Домофон снова пищит.

Папа подходит, поднимает трубку.

— Да?

Я слышу женский голос снизу — быстрый, уверенный, с улыбкой в словах.

— Мы из редакции… буквально один комментарий… Анна Перепелкина…

Папа молчит секунду, потом спокойно говорит:

— Здесь нет Анны Перепелкиной. И если вы еще раз нажмете, я вызову полицию.

Он кладет трубку. Смотрит на маму. Потом на меня.

— Это надолго, — произносит тихо.

Мне хочется сказать: «простите». Но это слово бессмысленное. Оно ничем не поможет.

Телефон вибрирует снова.

Теперь — Сергей.

«Я у подъезда. Не выходи. Я поднимусь.»

Я успеваю только выдохнуть, и в дверь стучат. Не звонят. Стучат.

Папа открывает.

Сергей входит быстро, без суеты, но в движениях напряжение, как в пружине. На нём то же темное пальто, лицо чуть осунулось за ночь. В руках — не цветы. Папка. Телефон. Как будто он приехал не к нам, а на переговоры.

— Доброе, — говорит он моим родителям. И в этом «доброе» нет доброты, только вежливость.

Мама кивает, сжимает край халата.

Папа смотрит на Сергея внимательно, тяжело.

— Ты видел, что творится?

— Видел, — отвечает Сергей. И переводит взгляд на меня. — Аня… прости.

Я опускаю глаза.

— Не извиняйся, — говорю тихо. — Поздно.

Он на секунду закрывает глаза, будто принимает удар. Потом открывает и становится собранным.

— Это не остановить словами, — произносит он. — Только расстоянием.

— Каким? — спрашивает мама, и голос у неё дрожит. Не от злости. От того, что она боится.

Сергей говорит спокойно, ровно:

— Я заберу Аню к себе. Сегодня. Сейчас. Там охрана, закрытый двор, никто не подойдет. Здесь… — он кивает на окно, где снова мелькают фигуры, — здесь ей не дадут покоя.

Папа сжимает челюсть.

— И что дальше? — спрашивает он.

Сергей смотрит на него прямо.

— Дальше я буду решать. С юристами. С прессой. С Баратовым, если надо. Но главное, Аня не должна сейчас выходить одна из подъезда.

Я слышу собственное сердце. Оно бьётся так, будто хочет выбежать первым, лишь бы не оставаться.

Мама смотрит на меня вопросительно. С надеждой, которую мне нечем кормить.

Сергей делает шаг ко мне. Не протягивает руки. Просто стоит ближе.

— Я не буду давить, — произносит он тихо. — Не сейчас. Заберу тебя. Хотя бы на пару дней. А дальше решишь.

Я поднимаю глаза.

— А если я скажу «нет»?

Он не улыбается. Не играет в благородство.

— Тогда я всё равно сделаю так, чтобы тебя сегодня не сломали. И потом уйду. Если надо.

Я смотрю на родителей. На маму, которая уже почти плачет, но держится. На папу, что молчит и будто стареет прямо на глазах.

И вдруг понимаю: мне некуда «идти думать». Мой дом перестал быть безопасным.

Я делаю вдох.

— Хорошо, — говорю. И сама не узнаю свой голос. — Я поеду.

Сергей кивает, почти незаметно, как человек, который не имеет права на радость.

— Собери только самое нужное. Остальное привезут потом.

Я встаю.

И пока иду в комнату за курткой и документами, ловлю себя на мысли, от которой становится холодно: это ещё не согласие на брак, но уже шаг туда, откуда назад будет трудно.

Глава 75

Роман

Повязки тянут кожу, как чужая ладонь – холодная и упрямая. Я пытаюсь пошевелить щекой и понимаю: щека не моя. Или моя, но с другими правилами.

Запах здесь стерильный до тошноты. Хлор. Пластик. Лекарства. Никаких гор. Никакой пыли. Никакой крови на камнях – только белые стены и тишина, которая иногда громче крика.

Я лежу и считаю секунды по каплям. Кап. Кап. Кап. Как будто время можно убедить идти быстрее, если смотреть на него достаточно пристально.

Дверь открывается тихо. Не врач – он. Степан.

Я узнаю шаги раньше, чем слышу голос. Он старается входить так, будто не тревожит. Как будто я хрупкий.

Смешно.

– Как самочувствие? – спрашивает он, и в этом «самочувствии» слишком много смыслов.

Я не отвечаю сразу. Поворачиваю голову – медленно, потому что любое движение отзывается внутри тупой болью, будто кто-то под кожей оставил камень.

– Не нравится мне это слово, – говорю наконец. Голос хрипит. Сухой. Не мой. – «Самочувствие». Как у бабки на лавке.

Он делает вид, что не замечает. Садится на стул, кладет на колени папку. Папки у него всегда как оружие: закрытые, тяжелые, в них то, что может убить.