Елена Смелина – Отец парня. Ты моя страсть (страница 57)

Голоса сливаются в гул, потом кто-то касается моей руки. Осторожно.

Слышу слово: «живой».

Мне легче бы стало, если бы сказали «нет».

Как я выжил?

Я же помню всё: вспышку, воздух, который вырвало из лёгких, удар, тьму.

Я должен был упасть вместе с машиной.

И не почувствовать ничего после.

Но что-то, видимо, пошло не по плану.

Очнулся я уже в доме.

Низкий потолок, стены из саманных кирпичей. Пахнет молоком и дымом от печи.

Под боком шерстяное одеяло, грубое, царапающее.

Рядом старик в тюбетейке. Сидит на табурете, смотрит на меня как на что-то, что упрямо отказывается умирать.

Он говорит что-то по-казахски. Я понимаю только смысл – лежать, не двигаться.

Я пытаюсь дотронуться до лица, старик перехватывает руку.

Слишком резко. У меня невольно вырывается стон.

Он качает головой.

Приносит миску воды.

Держит так же осторожно, как держат детей.

Я пью, и каждая капля как лезвие по горлу.

Хочется спросить, давно ли я здесь.

Но голос – это отдельный ад.

Пытаюсь сказать хотя бы «спасибо».

Выходит сип.

Старик кивает – понял.

Первые дни я почти не существую.

Лежу, проваливаюсь в забытье, возвращаюсь.

Холодные руки смазывает лицо мазью, пахнущей травами и спиртом.

Кто-то перевязывает грудь.

Потом подносят бульон.

Всё вокруг как чёрно-белое.

Иногда слышу детский смех. Иногда ветер за стеной.

Редко звук вертолёта где-то далеко, и в этот момент я хочу исчезнуть под одеялом.

Если меня найдут, всё закончится.

Не так, как я хотел.

Тело болит, но мысль болит сильнее: Аня.

Я вижу её каждый раз, когда закрываю глаза.

Смех, который она прятала за ладонью.

Как смотрела, когда думала, что я не вижу.

Как шептала мое имя, будто боялась, что оно обожжет язык.

Я сжимаю зубы, чтобы не выть.

Лицо болит еще сильнее.

И я думаю только об одном: она должна быть в безопасности.

С Сергеем – да, даже так.

Там, где моя жизнь её больше не касается.

На третий день приходит мужчина лет сорока.

С женщиной – видимо, фельдшер из районного посёлка.

Осматривают меня быстро, уверенно.

Говорят между собой – часть слов я понимаю.

Опасный ожог.

Глубокий.

Половина лица в рубцах, но заживает.

Ребро – перелом.

Плечо – смещено, уже поставили.

Повезло, что не умер сразу.

Потом мужчина говорит старому хозяину дома что-то вроде:

«Надо в больницу. Ему нужен аппарат. И капельницы. И антибиотики нормальные».

Мне не дают возразить.

И правильно делают – я бы не смог.

Дорога в больницу – отдельный кошмар.

Полутемная машина, каждая кочка – удар в ребра.

Слышу собственное дыхание – хриплое, как рваная плёнка.

Спать нельзя.

Но тело отключается само.

Просыпаюсь от яркого света.