Елена Смелина – Отец парня. Ты моя страсть (страница 53)

– Потому что люблю.

Он смотрит внимательно. Потом коротко кивает.

– Ну… тогда у тебя есть шанс.

Я вдыхаю так, будто, наконец, сделал первый настоящий вдох за сутки.

Ржавый разворачивается к двери, но останавливается, кладет руку на косяк.

– Сергей.

– Да?

Он говорит негромко:

– Ты только не забывай одну вещь. Она может не ответить тебе взаимностью.

И выходит.

Глава 64

Холод от подоконника пробирает через ткань брюк, но мне всё равно.

Я сижу у окна коридора, ноги подтянуты, лоб упирается в стекло.

Снаружи – мокрый кампус, редкие желтые листья, ветер безжалостно швыряет их на бетонные плиты.

Студенты проходят мимо, смеются, спешат – у всех жизнь идёт, движется, кипит.

У меня – словно застыла.

Света появляется почти бесшумно – как всегда. Пальто усыпано мелкими дождевыми точками, волосы убраны в хвост.

– Ты чего тут? – спрашивает тихо, словно в библиотеке. – У нас же пара через пять минут.

– Мне нехорошо, – говорю. И это правда. Точно не ложь.

– Опять голова? – Света хмурится. – Хочешь, я тебе место займу? А конспект потом дам.

– Было бы здорово.

Она кивает, но задерживается ещё на секунду.

– Ты только… не пропадай, ладно? Ты в последнее время будто не здесь.

Я не отвечаю. Только сжимаю пальцы в кулак под длинным рукавом.

Она уходит. Я остаюсь.

Мне действительно плохо. Слишком много внутри – тянет, давит, грызёт. Мыслей о Сергее больше, чем я могу выдержать. Его взгляд в ту секунду, когда я сказала… то, что сказала. Его тишина после. Его ровный голос, когда отвез меня домой. Его исчезновение. Он стал будто недосягаемым, как будто я сама поставила между нами стену из бетона и вины.

И я понятия не имею – простит ли он. Или уже презирает.

И ещё одно… тяжёлое: разговор с родителями. Я знаю, что должна сказать им. Чувствую это грузом под рёбрами. Как будто беременность существует только в моей голове – пока я не произнесу вслух. Но каждый раз, когда я представляю их лица… мне становится так тесно в груди, что я не могу дышать.

И всё же – тянуть дальше нельзя.

Мне хочется просто раствориться в стекле, в этом сером небе, в мокрых деревьях.

Перестать думать.

Перестать ждать.

Но пара заканчивается, коридор наполняется шумом, и я заставляю себя подняться. Иду в аудиторию на следующую лекцию и еле высиживаю час. Слова преподавателя плывут где-то мимо, существуют отдельно. Я записываю что-то автоматически, но голова будто ватная, тело – чужое.

К концу пары меня тошнит уже не от беременности, а от самой себя.

Когда я выхожу из корпуса, мокрый воздух ударяет в лицо. Я надеваю капюшон и почти бегу по ступеням, мечтая только об одном – дойти домой, закрыться в комнате и, наконец, рассказать родителям то, что должна. Хоть как-то начать.

Но на тротуаре стоит черная машина.

У обочины. Новая. Чистая. Незнакомая.

Сначала я прохожу мимо – просто потому что в моей жизни никто не присылает машин.

Но дверь открывается, и мужчина около тридцати выходит навстречу.

– Анна? – спрашивает спокойно.

Я замираю.

– Да…?

Он показывает водительское удостоверение и паспорт, даже слишком официально.

– Меня зовут Андрей. Сергей Романович просил отвезти вас домой. И… – он делает короткую паузу, будто проверяя мою реакцию, – сказал, что дальше я буду возить вас всегда, куда потребуется.

У меня внутри всё сжимается.

Воздух становится плотным, тяжёлым.

– Что? – спрашиваю тихо. – Зачем?

– Это распоряжение, – говорит он ровно. – Сергей Романович сказал, что так нужно.

Я не могу ничего ответить. Только моргаю, будто он говорит на другом языке.

Сергей.

Он… не отвернулся.

Не исчез.

Не бросил.

Вместо этого – машина, водитель… забота.

Но почему?

Чтобы защитить?

Чтобы контролировать?

Чтобы… быть рядом, даже если мы не рядом?

Андрей ждёт, не торопит.

Я подхожу к машине почти на автопилоте. Сажусь. Ремень защелкивается. Салон пахнет кожей, свежим воздухом, и ещё чем-то – спокойным. Надёжным.

Мне хочется расплакаться – не от жалости, а от того, как неожиданно теплом обожгло там, где всё давно замёрзло.

По дороге я смотрю в окно. Дворы проносятся мимо, дети на площадках, осенние деревья, мокрые лавочки. Всё обычное. Но внутри – не обычное.

Он не отвернулся.

Но что он хочет теперь?

Что всё это значит?