Елена Смелина – Отец парня. Ты моя страсть (страница 28)

– Но почему? – я не могу замолчать, слова сами рвутся наружу. – Всё кончено, вы же видите! Что вам еще от меня надо?

Он поворачивается, взгляд уходит в сторону, и лишь спустя мгновение тихо отвечает:

– Не хочу, чтобы в случившемся обвинили меня. Тогда всё, чего я успел добиться, превратится в прах.

Он говорит устало, и в этом хриплом голосе слышится не сила, а растерянность. Он не знает, как выкрутиться. А я понимаю только одно: меня снова уводят прочь, а там, внизу, он – между жизнью и смертью.

Машина трогается. Колёса срываются на камнях, пыль вьется за окнами. Мы спускаемся по серпантину, и каждый поворот кажется ударом. Меня бросает то в отчаяние, то в безумную надежду.

Тахир молчит. Его взгляд прикован к дороге, пальцы сжаты на колене. Иногда он коротко отвечает на звонки, его голос резкий, напряженный. Я ловлю отдельные слова: «больница», «срочно», «готовьте». И каждое это слово вонзается в меня, как игла.

– Скажите мне… он жив? – спрашиваю я, не узнавая свой голос.

Тахир не смотрит на меня, но после паузы всё же отвечает:

– Пока да. Держится.

Эти два слова «пока да» становятся для меня единственной опорой. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Вспоминаю, как он смотрел на меня тем вечером, как его ладонь задержалась на моей руке, как он нахмурился, когда я отводила глаза. Эти мелочи обжигают сильнее, чем выстрел.

И вдруг я понимаю: я больше не могу просто ждать. Не могу быть пешкой, которой распоряжаются чужие руки. Если он жив, я найду способ добраться до него. Пусть меня держат, пусть прячут, пусть угрожают. Но я не остановлюсь.

Я открываю глаза и смотрю на Тахира.

– Я всё равно уйду к нему, – произношу я тихо, но так, что каждое слово звенит в воздухе.

Он резко поворачивает голову, его взгляд тяжелый, напряженный, и на миг мне кажется, что он хочет рассмеяться. Но смеха нет. Только короткое, усталое:

– Попробуй.

Я не отвожу взгляда. Впервые мне не страшно. Потому что в груди больше нет пустоты, только решимость.

Машина мчится, гул мотора заполняет всё пространство. Ветер бьётся в окна, и у меня одна мысль: он не должен умереть. И если ему суждено выжить, я буду рядом, несмотря ни на что.

Глава 46

Роман Олегович Савин

Разлепляю веки и вижу белый потолок. Ровный свет бьёт в глаза, пахнет антисептиком и хлоркой. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь, пока тело не отзывается тянущей болью в боку и вязкой тяжестью в ногах.

Жив.

Сначала облегчение, потом сразу злость: я здесь, в этих белых стенах, а она там. Одна. С чужими.

Дверь скрипит, входит медсестра. Улыбается дежурно, ставит стакан воды на тумбочку. На подносе рядом мои вещи: часы, кошелёк, телефон.

– Ваш сын звонил, – говорит спокойно. – Мы сказали, что вы в больнице.

Сердце обрывается. Я беру телефон, пальцы ещё дрожат. В списке вызовов его номер. Жму «перезвонить» – короткие гудки, потом сухой голос оператора: «Абонент временно недоступен».

Закрываю глаза. Он уже в пути. Летит сюда.

Сжимаю телефон в ладони и думаю только об одном: как объяснить, что всё под контролем, если на самом деле всё катится в пропасть?

Сажусь на кровати, медленно перевожу дыхание. Бок ноет, но боль терпимая – меня хотели остановить, не убить. Иначе стреляли бы точнее.

Включаю телефон. Лента уведомлений длинная, будто мир жил сам по себе, пока я валялся без сознания. Новости, письма, биржевые сводки. Палец скользит по экрану и замирает: «Баратов близок к заключению сделки по покупке завода».

Усмехаюсь. Он решил, что я выбит из игры. Рано празднует.

Я сжимаю телефон крепче. Пусть думает, что я лежу под капельницей. Пусть верит, что у него получилось.

Дверь открывается снова. На этот раз не медсестра. Ржавый входит тихо, словно тень, и закрывает за собой дверь, чтобы щелчок не разнесся по коридору. Глаза красные, рубашка мятая, но в его движениях ни капли сомнений.

– Очухался, – говорит он, усаживаясь в кресло напротив. Не вопрос, а констатация.

– Жив, – отвечаю я. – Где она?

Он смотрит прямо.

– Людей сняли. Почти никого не осталось. Держат её в горах. Но охраны минимум.

Я хмурюсь.

– Почему?

Плечо Ржавого дергается.

– Тахиру не нужна кровь. После выстрела он перестраховывается. Ему держать её незачем, а отпустить – значит признаться. Вот и подвисла она там, как страховка.

«Подвисла». Слово режет по живому. Словно она не человек, а чья-то фишка в игре.

– Значит, сейчас наш шанс, – произношу я.

– У тебя швы, крови много потерял, – отзывается он. – Но я знал, что ты не останешься тут. Машина ждет.

Я поднимаюсь с постели.

Дверь снова открывается – врач. Мужчина средних лет, с усталым лицом. Останавливается, увидев меня на ногах.

– Куда это вы? Вам нужно минимум двое суток наблюдения. Рана свежая, давление нестабильное…

Я смотрю прямо.

– Я понимаю риск. Но времени нет.

Он качает головой.

– Это безрассудство.

– Возможно, – отвечаю я спокойно. – Но я не останусь.

Ржавый подаёт мне одежду. С усилием натягиваю рубашку, пиджак. Каждое движение тянет швы, но я держусь.

Мы выходим боковой дверью. Солнце бьёт в глаза, воздух пахнет пылью и горячим асфальтом. После стерильного холода этот запах почти родной.

У обочины стоит машина. Ржавый открывает дверь, помогает мне сесть, потом садится за руль. Двигатель рычит, и мы выезжаем прочь.

Дорога быстро уходит в степь, потом поднимается выше в сухие склоны и каменные хребты. Машина мчится, мотор гудит в такт моему сердцу. Она там. Я заберу её сегодня.

– Ты уверен, что знаешь, где она? – спрашиваю, когда воздух становится суше и скалы теснят дорогу.

– Да, – отвечает Ржавый. – Проследил. Юрты в боковой части ущелья. Там ее держали.

Мы сворачиваем раньше. За хребтом глушим мотор и оставляем машину в тени. Дальше пешком. Идём сбоку, по осыпи. Камни хрустят под подошвами, ветер шуршит в расщелинах. Бок тянет, но я заставляю тело молчать.

Доходим до площадки с фланга. Юрты стоят, закрытые на допотопные замки. Тишина. Ни голосов, ни шагов.

Я опускаюсь на корточки, провожу пальцами по пыли. Металл холодит ладонь – тонкий браслет с маленькой застежкой блестит у камня. Её.

– Ушли, – негромко произносит Ржавый. – Недавно.

Я сжимаю браслет так, что он впивается в кожу. Ветер свистит, и внутри становится ещё холоднее. Я поднимаюсь, оглядываю голые склоны и понимаю только одно: мы опоздали.

Сжимаю браслет в кулаке так сильно, что застёжка режет кожу. Металл холодный, но внутри всё горит.

Она была здесь. Совсем недавно.

Я вдыхаю сухой, разреженный воздух и чувствую злость, такую чистую, что она перекрывает боль в боку. Если я потеряю её сейчас – всё кончено.