Елена Сергеева – Бесценная помощница для орка (страница 9)

Тмаш Агак замер. Его взгляд, до этого бывший ледяным и отстраненным, стал пристальным, изучающим, почти хищным.

Он подошел еще ближе, его плечо теперь почти касалось моего, и вновь склонился над схемой, сверив взгляд с тем местом, куда я указывала. Потом его глаза медленно поднялись и уставились на меня в упор.

— Откуда вы это знаете? — спросил он так тихо, что я едва разобрала слова. — Эта конкретная ошибка… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала усталая горечь, — была допущена вчера утром и обнаружена мной на испытаниях три часа назад. Она стоила нам сгоревшего прототипа двигателя и двух недель работы.

Он отложил чертеж и устало потер переносицу пальцами.

— Мои ведущие спецы искали причину поломки почти всю ночь. А вы… вы просто взглянули и увидели. Это уровень ведущего инженера, Ларрин. Не курьера. Не секретаря.

Мозг лихорадочно искал хоть какое-то правдоподобное оправдание. Правду? Нет, я не могу.

— Мой брат… — я сглотнула, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Рик. Он… иногда, в хорошем настроении, показывал мне подобные схемы. Объяснял основы. И мне просто… показалось, что здесь похожая ошибка… — я замолчала, понимая, насколько жалко и неправдоподобно это звучало.

Он тоже молчал, и я видела, как в его глазах борются недоверие и что-то еще — то самое жгучее, азартное любопытство, которое я уже видела прежде, когда он разгадывал сложную инженерную задачу. Казалось, он видел меня насквозь, видел всю мою ложь, но то, что он за ней разглядел, было интереснее самой лжи.

Внезапно он тяжело вздохнул и отступил на шаг, проводя большой ладонью по лицу. В этот момент он выглядел не могущественным магнатом, а просто смертельно уставшим… орком.

— Прошу прощения, айна Дор, — произнес он, и его голос утратил всякую сталь. — Это был ужасный день. Проваленные испытания. Выгоревший блок стоимостью с небольшой замок. Нервы… нервы на пределе. Я не должен был бросаться такими обвинениями. Это непрофессионально и… недостойно.

Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова, все еще чувствуя, как дрожь от прилива адреналина медленно отступает, сменяясь странной, щемящей пустотой.

— Мы оба, кажется, пропустили ужин, — продолжил он, и его взгляд смягчился, в нем мелькнула искорка чего-то, похожего на искреннюю вину. — Позвольте мне загладить вину. Просто как извинение несдержанного начальника перед своей… невероятно проницательной помощницей.

Я хотела отказаться, сослаться на усталость, на поздний час, но слова застряли в горле. Было в его тоне, в этой внезапной уязвимости, что-то такое, что разоружило меня сильнее любой ярости. И я снова, к своему собственному удивлению, молча кивнула.

Неловкость первых минут постепенно растаяла под воздействием изысканной еды и терпкого вина. Разговор тек легко, он расспрашивал о моих впечатлениях от новой работы, о том как я устроилась, о моем детстве, и я, расслабившись, начала отвечать все более охотно. И вот, в паузе между блюдами, он задал тот самый, неизбежный вопрос.

— Знаете, я все не могу отделаться от мысли, — он отодвинул бокал, его взгляд стал задумчивым и острым. — Как женщина, да еще и аристократического происхождения, смогла разобраться в таких… технических дебрях? Это ведь не входит в программу женского образования. Это… необычно.

Что-то во мне надорвалось. Усталость, напряжение последних недель, горечь всех лет вынужденного притворства, унижения от недавних обвинений — все это клубком подкатило к горлу и вырвалось наружу с такой силой, что я не смогла сдержать этот поток.

— Потому что нам, женщинам, отведена роль украшения и производительницы наследников, а не мыслителей? — выпалила я, и мой голос прозвучал с неожиданной резкостью и обидой. — Потому что наш мозг, по общему мнению, якобы не способен к точным наукам? Я училась тайком, увор Агак! По учебникам брата, по его конспектам, которые он бросал как ненужный хлам, потому что считал их слишком сложными! Я ломала голову над формулами и чертежами, пока он блистал на светских раутах! Я могла бы сделать куда больше, будь у меня хоть капля его возможностей, хоть тень его прав! Но мой удел — притворяться глупее, чем я есть, улыбаться и кивать, и благодарить судьбу за возможность перепечатывать чужие гениальные мысли!

Я замолчала, задыхаясь, сгорая от стыда за эту несдержанность. Боже, что на меня нашло? Я ждала насмешки, холодного отстранения, гнева.

Но орк не рассердился. И не рассмеялся.

Он смотрел на меня с таким странным, сложным выражением — в нем было и изумление, и неподдельное уважение, и какая-то глубокая, понимающая грусть, которую я не могла понять.

— Я никогда так не думал, — тихо сказал он, и его бархатный бас прозвучал особенно тепло. — Ни о женщинах, ни об аристократах. Я сам пробивался с самых низов, из грязи и копоти мастерской, и меня тоже годами считали… не совсем полноценным. «Орк-выскочка». «Зеленая тупая сила».

Он отхлебнул вина, и его взгляд стал острым, как клинок.

— Так что я восхищен не вашими познаниями, Ларрин. Познания — это наживное. Я восхищен вашим умом. И вашей силой. Скрывать такой огонь, такую ясность мысли годами… пробиваться, несмотря на все предрассудки… для этого нужна воля, о которой большинство мужчин, вращающихся в моем кругу, могут только мечтать.

Я чувствовала, как по щекам разливается горячий румянец, и опустила глаза, но внутри у меня все пело и ликовало.

Он понял. Он не осудил. Он увидел меня настоящей. И он восхитился.

Ради этого момента ничего было не жаль.

В эту секунду он окончательно перестал быть для меня просто боссом, могущественным и пугающим Тмашем Агаком.

И это осознание было страшнее и прекраснее любой инженерной схемы.

13. На грани приличий

Ужин проходил в странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Строгие границы между начальником и подчиненной начали таять, как воск от свечи, стоявшей между нами.

Агак откинулся в кресле, расстегнул воротник рубашки и снял жилет, и разговор потек свободнее, полностью утратив официальные рамки.

Он расспрашивал не о работе, а обо мне. О том, что я люблю читать, и оказалось, что мы оба обожаем старые, пыльные трактаты по теоретической механике, находя в их лаконичных формулах особую, строгую поэзию.

— А что вы думаете о новой теории магнитно-парового резонанса? — вдруг спросил он, подливая мне вина, и в его глазах заплясали озорные, испытующие искры. — Многие считают ее откровенным бредом.

И я, опьяненная хорошим вином, его неожиданным вниманием, конечно, сразу попала в расставленную ловушку. Я снова забыла о роли скромного незаметного секретаря.

— Бредовой? — фыркнула я, забыв о всяких приличиях и отставив бокал. — Она гениальна! Просто лет на пятьдесят опередила время! Вот, смотрите, в уравнении на третьей странице их монографии… — я на мгновение запнулась, увидев, как его густая бровь медленно поползла вверх, а на губах застыла удивленная улыбка.

Я только что открыто намекнула, что читала не просто популярную журнальную статью, а полную, сухую как порох монографию на узкопрофильную тему, которую не каждый инженер одолеет.

Сначала по старой, въевшейся в подкорку привычке я смутилась и опустила глаза, пытаясь спасти ситуацию нелепым бормотанием:

— То есть… я хотела сказать… я слышала, что там есть одно спорное уравнение…

Но затем я снова посмотрела на него — на этого серьезного орка, который только что признался, что сам пробивался с самых низов, который видел меня насквозь и… восхитился.

Я увидела в его взгляде не подозрение, а живой, неподдельный интерес и… одобрение. И вместо страха меня вдруг охватил странный, пьянящий восторг.

Зачем притворяться? Он уже и так все знал. Если не догадывался раньше.

И я открыто облегченно рассмеялась. Сначала тихо, а потом громче, сбрасывая с себя годы напряженного сдерживания и контроля над собой, как старую, тесную кожу.

Спустя секунду к моему смеху присоединился его низкий, гулкий, раскатистый хохот.

— Ну конечно, слышали, — проворчал он, откидываясь на спинку кресла и разглядывая меня с новым восхищенным изумлением, от которого внутри трепетали тонкие нити смущенного удовольствия.

— Просто пробегали мимо и краем уха уловили. С третьей страницы, — он покачал головой. — Знаете, а ведь мой главный инженер, три дня потратил, чтобы понять, о чем там вообще речь. А вы… вы просто «услышали».

Он помолчал, его взгляд стал серьезнее.

— Перестаньте прятаться, Ларрин, — произнес он, остановив на мне свой прямой взгляд. — Хотя бы здесь. Со мной. На это… невозможно и грустно смотреть. Как на левшу, который заставляет себя писать правой рукой.

Его слова расслабили меня окончательно.

Воздух словно стал чище, а груз, который я тащила на себе годами, вдруг стал совсем невесомым, благодаря нашему разговору.

В тот вечер в кабинете, заставленном чертежами и остывающими блюдами, я впервые за долгие-долгие годы позволила себе быть собой. Не аристократкой, не секретарем, не тенью брата. А просто Ларрин.

Женщиной, которая на равных могла спорить с Тмашем Агаком о паровых турбинах и магнитно-паровом резонансе. И это чувство свободы было таким опьяняющим. Намного сильнее всех вин, что я пробовала.

Когда ужин закончился, было уже далеко за полночь.

— Я провожу вас, — заявил он, не оставляя пространства для возражений.