Елена Семёнова – Не уклоняюсь! (страница 4)

А Курамшин прошёл ту войну до конца. Сколько раз прижимали уже абреков, ещё чуть-чуть – и добили бы, а в последний момент приказ из Москвы – перемирие! Абреки за то время поправлялись, и начиналось всё заново. Однажды, получив такой приказ, полковник Таманов рацию выключил и радисту сказал: «Будем считать, что приказа мы не получали!» Банду блокированную тогда успели уничтожить, да полковник поплатился за то увольнением от службы за неисполнение приказа. А другие – исполняли. И каждый такой приказ скольким бойцам стоил жизни!

Лишь бы не повторилось такое в эту войну…

Хотя уже по пути к Грозному многое настораживало Валерия. Покуда двигались войска по районам пророссийским, зачистки проводились со всей жёсткостью: изымались у населения даже ружья охотничьи. А ещё был и вовсе из ряда вон выходящий случай. В одном из населённых пунктов дали старейшины добро на проход федеральных сил, а тут вдруг явился приказ о нанесении ударов по тому селу. Выбегали из домов женщины с детьми, кричали, что нет в селе мужчин, чтобы прекратили огонь, размахивали руками, а удары наносились. Боевиков в селе, в самом деле, не оказалось.

Вспомнился Валерию 1995-й год. Тогда мирным районам тоже доставалось с лихвой, а, вот, на лагеря и базы боевиков хоть бы одну бомбу сбросили! Берегли – их. Зато у чеченцев, против Дудаева воевавших, оружие изымали подчистую.

Чем дальше углублялись в Чечню, тем мягче становились зачистки. Оружие, на которое имелось разрешение, оставляли владельцам (ох, и постреляет оно ещё в спины нам!), а у иных и вовсе прописку лишь проверяли и только…

К Грозному шли быстро, в темпе хорошем, но уже в начале штурма его, как гром среди ясного неба, пришло известие: перемирие! И похолодело всё внутри у Курамшина. Сколько перемирий таких в ту войну было! Только прижмёшь гадину – и приказ: стоять! И закончилось одно из таких перемирий Буденовском. Неужели повторяется всё?.. Нельзя, нельзя сбавлять темп! Нельзя давать врагу продыху! Это ещё генерал Барятинский, с Шамилём воевавший, понял!

Но остановились. Рождество, Рамадан – трогательный повод. А кто-то кровью своей платить за этот повод будет опять.

Замер капитан в ожидании: чем-то кончится? И, вот, 9-го числа пошли опять абреки. Да не группами рассеянными, а колонными целыми! Записали англичане, как весело и открыто длинными двумя колоннами вошли боевики в Аргун… И мальчишек наших убили там. Да ещё записали это, а наши и показали. На всю страну…

И снова пришлось занимать пункты уже прежде занятые и зачищенные. И, как в угаре, мчался Валерий в самые напряжённые районы: не упустить ничего! Самому побывать! Своими глазами увидеть, на чужие не полагаясь, зафиксировать!

Будто бы и не было нас в сёлах этих… Будто бы не только днями зачистили их… Какой-то нескончаемый процесс. Откуда-то оружие появлялось в количествах изумляющих (видать, здесь «по мягкому варианту» зачищали: «предъявите прописку, гражданин! – вот, и расхлёбываем – не расхлебать!)

За освобождение Аргуна (два месяца назад освобождённого!) заплатили четырнадцатью солдатскими жизнями…

С каждым днём всё мрачнее становился Курамшин, всё больше сомнений и подозрений жгло душу калёным железом… А Грозный стоял крепостью нерушимой под огнём российской авиации. А ведь там – и наши же остались! Между двух огней…

В Грозный и на этот раз вошёл Валерий одним из первых. И сразу бросились в глаза огромные надписи на искорёженных бомбёжками домах: «Здесь живут люди!» – вопль тысяч отчаявшихся, замерзавших в тёмных подвалах родных домов. И среди них – и теперь ещё – сколько русских было. Грозный – столица Чечни – русский город, русская крепость…

Выбирались из-под земли люди с землистыми лицами, истощённые, с глазами блуждающими, кормили их при походных кухнях, раненых и больных в полевые госпитали вели, везли… Куда теперь этих людей, в одночасье беженцами ставших?

На руинах одного из домов рылась старуха в изорванном пальто и обмотках на ногах. Дрожащими руками достала чашку, чудом уцелевшую, засмеялась радостно: «Нашла, нашла! Моя, моя!» Сколько же искалеченных судеб оставит эта проклятая война! Кем была эта обезумевшая русская старуха прежде? Что довелось пережить за эти годы в сердце Чечни? Были ли родные у неё, и что с ними стало?

Где-то слышались ещё пулемётные и автоматные очереди. Как притупляет война чувство смерти… Вот, застрекотало вновь, рядом совсем: может, погиб кто-то. И не вздрагиваешь от того. А, впрочем, разве не притупилось это чувство в обществе, смертью и насилием последние годы питаемом, в детях, жестокостью вскормленных? Привыкли к смерти и ужасу. К чужим. До тех пор привыкли, пока этот ужас не постучит к нам. К каждому. В каждую дверь, казалось, такую прочную, на много замков запертую, от всего, что где-то там отгораживающую. Когда постучит, то вдруг выясняется, что ужас этот близок и страшен. Только отчего ж все ждут этого стука? Отчего не желают проснуться прежде?!

Мирные российские города! Для вас эта война чужая. Кроме тех, чьи близкие оказались в её котловане. Чужой была для вас и война минувшая, с вашего молчания или одобрения даже, преданная…

…Чуть более трёх лет назад, когда война была, вопреки всему, почти выиграна, большая часть войск была внезапно выведена из Грозного в Ханкалу и аэропорт «Северный». На весь город остались лишь комендатуры, насчитывающие до 30 человек и блокпосты ещё меньшей численности. И тогда в город почти беспрепятственно вошли боевики.

Однако, войдя, встретили они ожесточённое сопротивление со стороны этих комендатур и блокпостов, изолированных друг от друга и от основных войск, лишённых медицинской помощи, продовольствия и воды.

Целую неделю сражались они в нечеловеческих условиях. Теперь, снова находясь в Грозном, Валерий до секунды вспоминал те дни. Вспомнился лейтенант Заварзин, молодой совсем, едва из учебки. Был он тяжело ранен в грудь ещё в первые дни этого невообразимого боя. «Воды, воды…» – слышался его слабый голос. Но воды не было, как не было и бинтов, а потому рану кое-как перевязали каким-то тряпками. Лейтенант бредил, и Валерий понимал, что спасти его уже не удастся. Если бы оказать помощь сразу, так, глядишь, выжил бы, а теперь… Когда ещё придёт эта помощь, будь она проклята! Если, вообще, придёт…

– Товарищ капитан, нас предали?.. – сорвался единственный вопрос с немеющих губ Заварзина, едва на мгновение отступил бред. – Вы, если выберетесь, матери скажите… – и оборвался голос лейтенанта.

– Всё скажу, Витька… Всё… – отозвался капитан. – Прорвёмся!

Но Заварзин уже не слышал его. Он снова бредил. Через несколько часов его не стало…

6-го августа боевики бросили все силы на железнодорожный вокзал и комплекс правительственных зданий в центре. Капитан Курамшин и его оставшиеся в живых бойцы обороняли вокзал, куда незадолго до этого прибыло (словно нарочно!) несколько вагонов с оружием и боеприпасами. Силы были настолько неравными, что думать всерьёз об удержании вокзала не приходилось. Валерий думал лишь о том, как вывести из окружения хотя бы часть своих бойцов, прорваться на соединения со своими. Подмога от основных сил так и не шла. И в этом грозненском котле с блокированными русскими солдатами и офицерами бок о бок сражались лишь чеченские милиционеры и бойцы ОМОНа, помощь которых в тот момент оказалась просто бесценной. В том бою судьба свела Валерия с майором чеченской милиции Русланом Хамзаевым, сумевшему вывести из того капкана немало оказавшихся в нём бойцов. В Хамзаеве Курамшин сразу определил «своего», почувствовал некое своё с ним родство. Два решительных командира, два воина, служащих своей стране, верных своей присяге, уважаемых своими бойцами, они сразу прониклись безусловным доверием друг к другу, а это ой как важно на войне!

Самые кровопролитные бои развернулись у Дома правительства, при штурме которого боевиками был применён РПО «Шмель». Лишь тогда до измождённых бойцов дошла информация, что брошены, наконец, им на помощь колонны бронетехники из «Северного». А если бы их ещё несколько дней назад бросить?..

Удалось запеленговать переговоры боевиков: «У нас много раненых. Хватит, пора уходить». Жарко, значит, пришлось абрекам! Да и нам не холоднее…

Увидеть развязку того боя Валерию было не суждено. Что произошло тогда, он припоминал смутно. Грохотнул где-то взрыв, и разом всё потемнело в глазах капитана, лишь адскую боль в ногах почувствовал он. Тотчас тогда оказался с ним рядом Руслан:

– Держись, капитан! Подмога уже близко! Вытащим тебя!

И Валерий держался. Обрывки сознания сохранили ещё, как нёс его Руслан на себе, затем положил где-то:

– Свидимся ещё, капитан!

Последним, что видел Курамшин там, было лицо майора Хамзаева с рассечённой осколком щекой, из которой алой струёй лилась кровь.

Очнулся Валерий уже в госпитале. Очнулся без обеих ног. Но ещё страшнее было другое. За то время, пока лежал капитан без сознания, город Грозный, по сути, взятый вновь в те августовские дни, был сдан опять, а с ним украдена и вся победа, и 31-го августа генералом Лебедем в Хасавьюрте, название которого надолго станет теперь синонимом измены, подписана капитуляция, названная мирным соглашением. Победители подняли руки перед побеждёнными…