Горбачев поспешил возложить вину за жертвы на армию, события в Тбилиси призвана была расследовать специальная комиссия во главе с главой Ленинграда А.А. Собчаком. Она, однако же, так и не установила, кто именно отдал приказ о разгоне митинга. Генерал Родионов в дальнейшем утверждал, что таковой был получен непосредственно от генсека. Это подтверждает и зампредседателя КГБ генерал Ф.Д. Бобков: «Ни одна команда не поступала в Тбилиси без согласования с ним. Многие в подробностях рассказывали о „тайной вечере“ в аэропорту Внуково после возвращения Горбачева из Лондона. Я там не был, но мне позвонил Крючков и передал, что Горбачев одобрил ввод войск в Тбилиси для наведения порядка».
В ответ на действия власти в Грузии началась забастовка, и был объявлен национальный 40-дневный траур. Демонстрации протеста продолжались, несмотря на введение в республике Чрезвычайного положения. Тбилисские события способствовали консолидации грузинского общества вокруг нацистского движения. Вслед за последовавшей через год денонсацией Грузией союзного договора и приходом к власти Гамсахурдия Абхазия, как и Южная Осетия, объявила о своей независимости.
Не менее кровавыми были конфликты в Средней Азии. «Уже события лета 1989 года в Ферганской долине несли на себе совершенно особый отпечаток (о том, что распространяются соответствующие листовки и брошюры, ввезенные из-за рубежа, знали здесь едва ли не на каждом базаре), - отмечает Ксения Григорьевна Мяло в книге «Россия и последние войны ХХ века». – А в конце 1990 года в Намангане (тоже в Ферганской долине) прошел законспирированный съезд ваххабитов. Почти одновременно произошло зверское показательное убийство пятерых советских солдат – тогда замолчанное властями, а ныне полностью забытое обществом. А ведь «Чечня» начиналась именно оттуда: опробовалась реакция общества и государства, их ресурсы сопротивления тем грандиозным планам, о которых было заявлено на тайном съезде. Речь же шла о том, чтобы начать борьбу за захват власти в Средней Азии, а одно из принятых заявлений прямо указывало на Россию как на заклятого врага ислама».
В Узбекистане, как и в Азербайджане, жертвами первой очереди были намечены не русские, а, в данном случае, турки-месхитинцы, однако, волна погромов со всей силой обрушилась и на русских. Надо заметить, что узбекский шовинизм был явлением не вдруг обнаружившимся. В своих очерках об Узбекистане Андрей Чиланзарский приводит ряд любопытных эпизодов гораздо более раннего времени. Первый из них относится к 70-м годам: «Был теплый летний день и мы сидели на скамейке возле нашей четырехэтажки, в тени богатых листвой деревьев. Обычно летом в Ташкенте очень жарко, но тот день не был особо знойным. Бабушка читала какой-то журнал, а я теребил в руках какую-то игрушку и задавал ей бесчисленные, по-детски глупые вопросы. Это был послеобеденный час, когда во дворе безлюдно и тихо. Кроме нас и редких прохожих – никого. Вдруг из соседнего подъезда послышалось стрекотание игрушечного автомата. На улицу вышел пятилетний мальчик, которого звали Шавкатом. Он выбирал себе воображаемые цели то тут, то там, нарушая тишину продолжительными очередями. Подойдя к нам, он нацелился на меня и начал стрелять.
Конечно же, Шавкат играл, и ничем не мог мне повредить. Однако и по законам детской игры он был не прав, так как стрелял в безоружного. А уж с точки зрения взрослого и вовсе учился нехорошему. Поэтому моя бабушка справедливо возмутилась:
– Шавкатик, как тебе не стыдно! В людей стрелять нельзя.
– Он русский – в него можно! – неожиданно выдал Шавкат.
– А причем тут русский или нерусский? – спросила бабушка. – Что плохого сделали тебе русские?
– А пусть они едут в Россию! – не унимался маленький поганец.
Моя бабушка была ошарашена этой дерзостью и было видно, что ее что-то держит, не дает разразиться в эмоциях, накричать на гаденыша или же пригрозить ему. Попытка обратиться к голосу совести Шавката не удалась – видать таковая у него отсутствовала. Тогда моя бабушка обратилась к его разуму:
– Но ведь твой папа учился в Москве и его оттуда никто не гнал, – сказала она тем же уверенным и спокойным голосом, что и прежде.
– Хм… – ухмыльнулся Шавкат с презрением, – Ну и что, Москва для всех, а Ташкент для узбеков.
На это у моей бабушки почему-то не нашлось контраргумента. А может она просто не захотела с ним больше связываться».
Другой эпизод: «Мой друг, который учился в одной из центральных школ города Ташкента, рассказывал мне, что у них каждый урок узбекского языка («узбек-тили») начинался с «политинформации». То есть, в класс заходила училка-узбечка, говорила несколько заведомо непонятных русским ученикам фраз и под дружный утробный хохот учеников-узбеков принималась во все горло ржать над растерянными школьниками, а когда ей надоедала эта забава, она напускала на себя благородный гнев и вопила на весь класс, что русские ученики – бездари, безмозглые лентяи, дубы и придурки, не хотят учить узбекский язык, хотя «по узбекской земле ходят и узбекский хлеб жрут». По словам моего друга, на «политинформацию» у нее уходило до 30 минут от урока, а в оставшиеся 15 минут она задавала учить наизусть какой-нибудь стих, смысл которого мало кто из русских понимал, за исключением небольшого количества понятных всем слов: Ленин, Тошкент, Узбекистон, нон («хлеб») и т.д. Здесь нужно оговориться, что доставалось не только русским, но и всем неузбекам, незнающим узбекского языка.
Мне повезло в большей степени, если можно назвать это везением, чем моему дружку. В нашей школе пятиминутка русофобии на уроках узбекского проводилась не каждый день, училка на нас почти не орала, но регулярно и с плохо скрываемым презрением вещала о том, какие русские неблагодарные – «узбеки их в войну обогрели, а они все никак не могут выучить узбекского языка». Правда, мне запомнился один диктант. Это был необычный диктант: он наговаривался по-русски, а записывать приходилось сразу по-узбекски. Диктовка происходила настолько быстро, так что времени на обдумывание и перевод почти не было. Однако, я с диктантом справился, хотя и сделал одну досадную ошибку: вместо слова «хозир» (сейчас), которого я не мог вспомнить – меня «заклинило» от скорости диктовки, написал близкое по смыслу слово «бугун» (сегодня). Получилось «сегодня 19…-й год». На следующем уроке, когда наши тетради были проверены, училка внезапно вылила на меня целый ушат словесных помоев: «Ты что, совсем баран? У тебя сегодня один год, а завтра другой? Ты совсем ничего не соображаешь? Тебя в детстве с крыши не роняли? Когда ты наконец будешь учить узбекский язык? Может он тебе не нужен? Конечно не нужен: чтобы узбекский хлеб жрать – узбекский язык не нужен!»«
Как отмечает Чиланзарский, обстановка в республике накалялась с 70-х годов, а к 80-м уже балансировала на грани: «В 80-е уже было страшно ходить по городу в ночное время, а по махалям (местам компактного сосредоточения узбеков) – и в дневное. Группы молодых узбеков могли оскорбить, унизить и даже жестоко избить одинокого прохожего, что зачастую сопровождалось грабежами. Были и попытки изнасилований прямо в метро. А уж случаи, когда водитель автобуса останавливался и «просил» всех русских выйти, чтобы автобус смог продолжить движение, были просто штатными.
Каких только привилегий не было у узбеков по сравнению с русскими – всего не перечислишь. В 99% случаев начальником ставили узбека, а замом – русского: это чтобы работа не встала. В 99% конфликтов нам, русским, говорили, что мы должны понять национальные чувства узбеков, смириться с перекосами в их обычаях, которые так или иначе ущемляли наши права (например, всенощные свадьбы перед рабочим днем, проходившие во дворах домов под грохот 100-ваттных динамиков). Вы будете смеяться, но школьницу-узбечку могли освободить от субботника только потому, что ее папа не разрешает ей носить брюки, а в юбке подметать или мыть окна не удобно».
Одна из иркутских газет приводит на своих страницах историю Марии Андреевны Алексейцевой: «Девочка Маша родилась в Смоленской области незадолго до войны… …После войны вместе с мужем, простым солдатом-артиллеристом, закончившим войну в Германии, перебралась в Узбекистан… …Дети выросли, муж умер. Тут начались известные события в среднеазиатских республиках – резня турок-месхетинцев в Фергане, кровавые бои в Оше.
– Вот где мы страху натерпелись, хуже, чем в войну, – вспоминает Мария Андреевна. – Узбеки отрубали русским головы, выставляли в мясных лавках на всеобщее обозрение.
Отдав за бесценок квартиру и нажитое добро, женщина перебралась к родным в Иркутск. Устроилась на работу, с трудом выхлопотала небольшую (12 квадратных метров) комнатку в общежитии авиационного завода».
Количество этнических русских, по оценкам экспертов, сократилось в Узбекистане с конца 1980-х гг. к 2000 г. почти в три раза: с 1 650 000 до чуть более 500 000 человек.
В июне 1989 г. в казахском г. Новый Узень произошли этнические столкновения между казахами и выходцами с Северного Кавказа, жертвами которых стали десятки человек. Для подавления беспорядков были применены бронетранспортеры, танки и боевые вертолеты.
