Елена Щетина – Гавриловна (страница 7)

- Явись!

Из чаши повалил тёмный дым, запахло жареным мясом, луком и пивом, а затем равнодушный, электронный голос произнес:

- Вызванный вами демон временно не доступен. Можете оставить голосовое сообщение.

Света яростно взвыла и швырнула в посудину подвернувшимся клатчем цвета пыльной розы. Клатч на мгновение завис в воздухе, а потом исчез.

- Мы проследим, чтобы ваше сообщение было прослушано в течении ближайшей тысячи лет. – Чёрный дым пропал, оставив после себя лишь вкусный запах и опустевшую чашу.

Из тени материализовалась клешня и похлопала девушку пониже спины. Светлана развернулась на каблуке и треснула охальника кулачком.

- Чего лезешь? – вызверилась она, роняя яростные слёзы. – Вот чего вы все лезете, а?

Клешня растворилась в воздухе, но из-за угла ей на смену шагнула закутанная в дерюжный плащ фигура. Девушка испуганно отшатнулась, запнулась за половичёк и грохнулась во весь рост.

- Так это мы лезем? – ласково спросило из под капюшона. – А вы тут бедненькие овечечки, только и делаете, что солнышком любуетесь, да цветочки нюхаете!

- Охрим, - простонала девушка. – У меня не получилось, но это всё ведьма! Она виновата, убью!

- Ну, убьёшь и убьёшь, - хмыкнуло в ответ. - Мне ни жизнь её, ни смерть ни к чему. Я тебе Лейва дал, чтобы ты лиса уничтожила. А ты не справилась, да ещё и слугу моего неверного потеряла.

- Я найду его….

- Найдёшь, - кивнула фигура. – Куда же ты денешься. И лиса убьёшь.

- Он сильный, - залепетала Светланка. – Я не смогу….

Охрим перешагнул через распростёртую на полу девушку, подошёл к столу, заглянул в ритуальную чашу, хмыкнул и опустился в кресло. Дерюжный капюшон откинулся, явив миру тонкое лицо, обрамлённое шелковистыми кудрями цвета вишни. Юные губы разомкнулись, обнажив остренькие клычки.

- Ты была очень убедительна, - продолжил Охрим, вольготно развалившись в кресле. – Я проникся расположением к тебе, понимаешь, что это значит?

- Предполагаю, - буркнула Света и, поднявшись с пола, пристроилась на краешек табуретки.

Охрим провёл пальцем по внутренности чаши, слизнул коричневую грязь и скривился:

- Кошачья, - гость плюнул, вытер зеленоватый язык о рукав и поинтересовался. – И не жалко котеек?

- Себя жальче, - огрызнулась Света.

- Ну, это кому как, - хмыкнул Охрим и задумчиво прикрыл глаза.

Света напряглась в ожидании удара, укуса или ещё чего, но время шло, а гость так и сидел, не открывая глаз. Девушка даже была не вполне уверена, что её строгий посетитель дышит. И нужно ли ему вообще дыхание, тоже не знала. Изжизнь дело тонкое. И грязное. Девушка, не выдержав напряжения, всхлипнула. Охрим открыл глаза, немного посидел так, уставившись в одну точку и продолжил.

- В общем, деточка, мне не интересно, как ты будешь убивать верховного. Так же меня не волнует, как ты будешь возвращать моего куклёныша. Просто, если ты не сделаешь это, моей игрушкой станешь ты. Вечной. Но поверь, это тебе не понравится. Лейву вот совсем не понравилось.

- Так ты специально всё затеял? – охнула Светлана.

- Разве? – Охрим поднял узкую руку, по кошачьи выдвинул когти, полюбовался ими, втянул обратно и произнёс. – Пожалуй, да. Но не забывай, - голос его перешёл в еле уловимый шепот, – ты сама меня позвала.

Почему то именно этот шёпот напугал Светланку больше чем всё остальное. Она заметалась по комнате, как зверь в клетке, при виде….. Впрочем, не так ли метался бедный котейка, предчувствуя неминуемую смерть?

- Да успокойся ты, глупенькая, - тихонько рассмеялся Охрим. – Тебе, может и понравится. Это Лейв не хотел убивать… первые триста лет.

Девушка испуганно замерла, прижав туфельку к сердцу, пытающемуся выпрыгнуть из груди.

- Нет, - замотала она головой. – Нет!

- Ну, нет, так нет, - пожал плечами Охрим. – Значит сделаешь как я сказал, или….

Договорить он не успел - туфелька, брошенная девичьей рукой, вонзилась прямо в его гладкий лоб. Лицо гостя пошло трещинами, из которых начало выпучиваться буроватое нечто. Света отшатнулась, ей до ужаса хотелось зажмуриться, но она смотрела и смотрела и смотрела, как сыплются на пол обломки фальшивого лица Охрима, как занявшая их место бурая масса шевелится, разевает беззубые рты и пялится на девушку разномастными глазами.

- Ну и зачем ты это сделала? – поинтересовалась вялая кишка с усиками вокруг рта. – К нам захотела?

Светлана икнула и привычно грохнулась в обморок. Она уже не увидела, как обломки поднялись в воздух и встали на места. Трещины сомкнулись. Охрим немного посидел, глядя на девушку, плюнул и сказал:

- И чтобы котеек больше не трогала, поняла?

Даже если Света и поняла, то ничем это не выдала.

Глава 9

Грязно-розовая, из-за не переваренного мусора, амёба, постанывая и поднывая, вползла на ступеньки гавриловского подъезда. Нет, её влекла не сама Анна, и не кровь, которую та должна была пролить. Амёба считала одно из разлетевшихся по городу посланий, и теперь шла на запах отступника. Судя по записке, Охрим не был сильно против уничтожения неверного слуги, а амёбе так давно не перепадало вкусненького! Просочившись сквозь подъездную дверь, вечно голодное существо потекло вверх по лестнице, оставляя за собой бурую дорожку. Оно потянуло слизкие манипулы к мусоропроводу, обняло его всей тягучей массой, слизнуло налипшую грязь и поползло дальше, оставив гадкое, не видимое человеческому глазу, пятно на полу. В объёмном животе амёбы нашли место и потерянный ключик, и забытый карандаш и грязный носовой платок… дошла очередь и до любовно связанного половика бабы Шуры.

Розовое чудище заглотило его, икнуло и слегка подвисло. Вместе с половиком в его живот попало и раздавленное гавриловской рукой волшебное послание. Амёба больше всего на свете любила свежую кровь, но магию она любила не меньше. Проглоченное волшебство, в зависимости от того, кто его сотворил, было для нежити сродни бокалу шампанского, а то и чего покрепче. Бабочка взорвалась во внутренностях чудища подобно стакану крепкого рома.

- Еда, - простонала в экстазе амёба и, окончательно потеряв голову, рванула в ближайшую дверь.

Баба Шура, в опрятном халатике из фланели и шерстяном носке с заплатанной пяткой на левой ноге, сидела перед телевизором и штопала правый носок большущей иглой. На аккуратном носике криво сидели, явно тяжеловатые для неё очки в серьёзной оправе. Очки съезжали, и баба Шура поправляла их зажатой в руке иглой. Иногда промахивалась, попадая в переносицу, жмурилась, и поправляла аккуляры колючим носком. Очки эти, так же, как и непрерывно размножающиеся кактусы, остались бабуле от мужа, большого серьёзного и безвременно ушедшего. Иногда старушке казалось, что супруг до сих пор тут, рядом, вот и сейчас, она отчётливо уловила шарканье мужниных тапок по полу.

- Коленька, это ты? – прижала она руку с иглой к впалой груди.

Никто не ответил, но шарканье приближалось. Баба Шура в недоумении смотрела, как прямо на её глазах исчез оброненный клубок, затем растворилась в воздухе колченогая табуретка. Старушка охнула и забралась с ногами на диван. Неведомая сила слизнула клетчатые тапки и принялась за бахрому. Бабушка заорала и, скрипуче подпрыгнув на пружинах дивана, сиганула к широкому подоконнику. Амёба удивлённо проводила взглядом летящую старушку и двинулась следом. Бабулька пристроясь среди кактусов, как петух среди кур, испуганно вертела головой, не зная, с какой стороны ждать нападения. Амёба жадно вытянула щупальце и стянула носок со старческой ноги. Старушка взвизгнула и швырнула в невидимую обидчицу кактусом в керамическом горшке. Розовая сопля потребила растение, после чего громко икнула и потянулась за следующим. Баба Шура, прижав ко рту осиротевший носок, смотрела, как её любимый кактус повис в воздухе, а потом, ощетинившись всеми колючками, поплыл к ней. Этого старушка не могла стерпеть:

- Так это ты хулиганишь, колючка недостойная! – взвыла она и швырнула в безобразника иглой. – Я их поливаю, пересаживаю, все руки исколола, а они пужать?

Старушка гордо соскочила с подоконника прямо на кактус. Под её ногами булькнуло, радостно хлюпнуло, а потом сдавило так, что несчастная не смогла больше вздохнуть. Рот старушки беззвучно разевался, рука с носком молотила по, чему-то невидимо-упругому пока и её не засосало в липкое нечто.

- Коленька, иду… - беззвучно прошептали сухие губы и застыли. Очки, печальной бабочкой спорхнули вниз и повисли в невидимом холодце между тапком и половиком.

Амёба растеклась по комнате. Она неспешно впитывала жизнь бабы Шуры, слегка помуркивая и подрагивая липким телом. Конечно, людей убивать нельзя, ни в коем случае нельзя, но когда она сожрёт отступника, смерть бабки можно будет списать на него, к тому же, победителей не судят.

- А ну положи бабульку на место! – вдруг кто-то грозно рявкнул в отсутствующее ухо амёбы.

От неожиданности сопля, и правда, сплюнула полумёртвое тело и осоловело глянула на вошедшего. Вид разъяренного Лейва был страшен. Глаза пылали как раскалённые уголья, шипастые крылья, дрожа от праведного гнева, растопорщились от стены до стены, когти…, да что там когти, вот зубы! Зубы размером с приличный нож и так же заточены для того, чтобы рвать добычу на куски, не оставляя ей ни одного шанса на жизнь. Амёба на мгновение отпрянула, а потом кинулась в бой. Лейв ответил. Его клыки, шипы и когти рвали слизкое тело, пытаясь добраться до средоточия нежизни, которое было запрятано глубоко внутри слизкого тела. Амёба нападала. Её студенистая масса забивалась в нос и рот Лейва, залепляла глаза, просачивалась в уши, как будто желая заменить холодную кровь демона своей мерзкой слизью. Два тела сплелись в одно, стараясь пробиться внутрь друг - друга. Диван разлетелся старой трухой, из серванта вымело и размазало по стене тончайший фарфоровый сервиз, телевизор булькнул и, склонив переломленную антенну, рухнул и смолк. Лейв начал уставать. Вдруг по углам комнаты возникли разномастные домовые с огонёчками в натруженных руках. Огни поднялись в воздух и закружили вокруг дерущихся. Домовые запели.