Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 2)

Мария росла между ними, как между двумя сильными радиостанциями, каждая из которых была уверена, что передаёт единственно чистый сигнал. Возможно, поэтому она так рано научилась настраиваться на обе одновременно.

— Генетика.

А потом, в половине четвёртого утра, Анна неожиданно позвонила.

Мария тогда проснулась не от звонка, а секундой раньше, будто организм каким-то образом успел получить известие до телефона. В спальне было темно; рядом ровно дышал Кирилл, разметав одну руку поверх одеяла. Он всегда спал удивительно неподвижно и даже во сне выглядел собранным, тогда как Мария к утру умудрялась потерять подушку, перекрутить простыню и забрать себе почти всё одеяло. Экран высветил «БА», и Мария, щурясь от синего света, сначала решила, что бабушка случайно нажала вызов.

— Ты когда-нибудь слышала, как дом учится говорить? — спросила она без приветствия.

Мария села в кровати.

— Ба, ты в порядке?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Сейчас три тридцать.

— Значит, время хорошее. Днём все слишком умные.

— Что случилось?

Анна помолчала.

— Значит, он пока говорит не с тобой.

— Кто?

Но бабушка уже отключилась. Утром Мария собиралась перезвонить, потом началось совещание, затем подрядчик привёз не те окна, потом позвонил Кирилл, потом Лидия прислала четыре варианта рассадки на свадьбу, и странный ночной разговор исчез под обычной жизнью, как исчезают многие вещи, которым человек ещё не знает цены. После поминок Лидия отказалась ехать в квартиру матери.

— Завтра, — сказала она. — Сегодня не могу.

Поэтому Мария поехала одна. Квартира встретила её запахом пыли, яблок и духов, которыми Анна пользовалась лет двадцать и категорически не соглашалась менять, потому что «бренд хотя бы не делает вид, что каждый год изобретает новую женщину». Мария открыла окна, собрала с кухни продукты, выключила холодильник, потом долго стояла в коридоре, не решаясь зайти в спальню. Никакой мистики не происходило. Это почему-то расстраивало. Анна была настолько большой фигурой в их семье, что её отсутствие казалось недостаточно материальным. Хотелось хотя бы сквозняка, странного звука, упавшей фотографии — чего-нибудь, что подтвердило бы: такая женщина не может просто перестать существовать и оставить после себя тапочки возле кровати. В шкафу, на верхней полке, за стопкой старых платков Мария нашла деревянную коробку. Она не видела её раньше. Тёмное дерево было натёрто ладонями до медового цвета по углам, крышка закрывалась маленьким латунным замком, но ключ уже торчал в нём. Внутри лежали семь ключей на тёмно-зелёном бархате.

Коробка оказалась тяжелее, чем выглядела. По крышке шла едва заметная трещина, заполненная тёмным воском, а латунная скважина была исцарапана так, словно ключ в неё вставляли сотни раз в темноте. Зелёный бархат внутри выцвел по краям, но углубления под ключи сохраняли форму каждого предмета — как матрас хранит вмятину тела человека, который только что встал. Мария провела по ткани кончиками пальцев и тут же отдёрнула руку: запах старого дерева неожиданно напомнил ей бабушкин шкаф, в котором в детстве прятались от грозы.

В прихожей всё ещё стояли Аннины туфли — две пары, носами к стене, потому что хозяйка терпеть не могла «обувные парады». На крючке висел клетчатый платок, которым она укрывала плечи у открытого окна; на тумбе лежала расчёска с несколькими серебряными волосками между зубьями. Из кухни тянуло сушёной мятой и яблоками: Анна покупала их килограммами, складывала в большую голубую миску и неизменно забывала два-три до тех пор, пока кожа не становилась морщинистой, как у маленьких стариков.

На краю комода, наполовину прикрытая старым журналом, лежала фотография, перевёрнутая лицом вниз. Мария машинально потянулась к ней, но остановилась. За последние три дня каждая вещь в этой квартире требовала отдельного прощания, а сил на ещё одну историю не было. Она только заметила на обороте выцветшее слово «Стамбул» и цифру 72, написанную Анниной рукой, после чего задвинула снимок обратно под журнал. Потом, решила она. Когда-нибудь потом.

Часы с кукушкой молчали. Мария остановилась под ними и впервые заметила, что тишина в квартире умершего человека отличается от обычной. Она не была пустой. Наоборот — вещей стало слишком много, потому что каждая внезапно требовала объяснения, почему она осталась, а человек исчез. На холодильнике магнитом была прижата записка Анны: «Купить лампочку. Не забыть позвонить Лиде». Лампочка, видимо, так и не была куплена. Мария долго смотрела на неровные буквы, затем сняла записку и зачем-то положила в карман.

Мария не сразу решилась коснуться ключей. Они лежали слишком аккуратно, каждый в собственном углублении, и от этого казались не коллекцией, а семью ответами на вопросы, которых она ещё не знала. Первый был почерневшим железным — коротким, тяжёлым, с неровными зубцами и круглой головкой, словно когда-то его держали в огне. От него тянуло едва различимым запахом сырого металла, а кожа на пальцах вспоминала холод раньше, чем Мария успела взять его. Второй — тонкий серебристый, с двумя бородками, направленными в разные стороны; стоило наклонить коробку, и он тихо звякнул, хотя остальные остались неподвижны. Почему-то звук напомнил ей ложечку о край чашки в пустой комнате. Третий казался сделанным из матового стекла, хотя на ощупь был металлическим. Внутри проходили тёмные прожилки, похожие то ли на трещины, то ли на ветви дерева, увиденные зимой в тумане. Четвёртый, медный и позеленевший, пах старой монетой. Пятый оказался почти невесомым — настолько, что Мария дважды проверила, действительно ли держит его. У шестого вместо привычной головки были два переплетённых кольца. Она попробовала разъединить их ногтем и не смогла; кольца казались отлитыми друг сквозь друга, что было технически невозможно. Седьмой был белым. Не серебряным, не костяным — именно белым, без блика, без тени, будто материал не отражал свет, а удерживал его внутри. Рядом с ним тёмно-зелёный бархат выглядел грязным. Мария задержала на нём взгляд дольше остальных. Почему семь? Почему такие разные? Что должен открывать ключ, у которого даже материал невозможно назвать? Ответов не было. Сверху лежал сложенный лист — почерк бабушки Анны, резкий и чуть наклонённый вправо.

Мария переложила ключи один за другим и заметила ещё одну странность: тело реагировало на них раньше мысли. Железный оставлял в ладони тяжёлое тепло; серебристый отзывался тонким звоном где-то в зубах; стеклянный холодил подушечки пальцев, хотя в комнате было душно; медный будто на секунду возвращал запах мокрых монет из детства. Невесомый пятый почти не ощущался, но после него рука почему-то казалась пустой. Два переплетённых кольца шестого хотелось разъединить сильнее, чем требовала простая любознательность. Белого Мария коснулась последним и тут же убрала руку: не больно, не холодно — просто возникло ясное, необъяснимое чувство, что предмет заметил прикосновение в ответ.

— Очень смешно, ба.

Она взяла первый ключ, и металл оказался тёплым — не комнатной температуры, а по-человечески тёплым, словно ещё секунду назад его держали в ладони. Мария резко положила находку обратно; из кухни тут же донёсся один сухой, короткий звон, похожий на удар ложки о край стакана. Она вышла в коридор.

«Почему именно я?» — подумала Мария. И следом, почти неприятнее: «А если бабушка знала, что я всё равно открою?» Вопрос остался — липкий, неуместный, будто записка без подписи.

— Есть кто-нибудь?

В ответ была только тишина. Мария проверила кухню, но там не обнаружилось ничего, что могло бы объяснить звук: окно оставалось открытым, шторы едва шевелились от сквозняка, на столе стоял пустой стакан, а никакой ложки рядом не было. Телефон в руке завибрировал; звонила мама.

— Да? — ответила Мария.

— Ты где?

— У бабушки.

Пауза.

— Одна?

— Да.

— Я же сказала завтра.

— Ты сказала, что сама завтра приедешь.

Лидия не закончила.

— Что? — спросила Мария.

— Ничего. Нашла документы?

— Да. И коробку.

На том конце стало тихо. Слишком тихо.

— Какую коробку?

— С ключами.

Лидия несколько секунд не отвечала.

Мария слышала, как на другом конце мать вдохнула через нос. Этот звук она тоже знала — короткий, почти неслышный вдох перед тем, как Лидия меняла решение говорить правду на решение говорить что-нибудь полезное. В детстве после такого вдоха обычно следовало: «Всё хорошо, иди делай уроки». Позже — «Ничего, просто устала». Иногда Мария ловила себя на том, что уже взрослая продолжает вслушиваться в материнское дыхание внимательнее, чем в слова.

— Не открывай ничего.

Мария посмотрела на открытую коробку.

— Я уже открыла коробку.

— Не двери.

— Какие двери?

— Маша.

Голос матери изменился. Не тревожный. Не сердитый. Испуганный.

— Ты знала про ключи?

— Нет.

— Мам.

— Пожалуйста. Сорок дней ничего не делай. Просто забери коробку и не трогай.

— Почему сорок?

— Потому что я прошу.

Мария почувствовала, как знакомо сжимается что-то внутри — не приказ, хуже: просьба, отказать в которой означало добровольно стать причиной материнского страха.

— Хорошо, — сказала она.

Первый ключ внутри коробки дрогнул. Едва заметно. Мария замерла.

— Что? — спросила Лидия.

— Ничего.

— Ты уверена?

— Да.