Елена Щепина – Дом чужих голосов (страница 13)

Мария посмотрела на девочку.

— Давно ты здесь?

Лида пожала плечами.

— А сколько тебе лет?

— Восемь.

— Всегда восемь?

Девочка нахмурилась.

— Странный вопрос.

Они вошли в комнату, которая оказалась кухней из другого времени: клеёнка в мелких цветах, эмалированный чайник, радиоприёмник на подоконнике, сахарница с отколотым краем. За столом сидела молодая Анна. Мария узнала её не сразу. Лет тридцать пять. Красивое резкое лицо, тёмные волосы собраны на затылке, глаза красные от слёз. Рядом стояла маленькая Лида. Не та, что держала Марию за руку. Ещё одна. Образ. Сцена. Анна говорила: — Ничего, всё нормально.

Мария узнала некоторые вещи раньше людей. Сахарницу с отколотым голубым лепестком она помнила у Анны уже старой; эмалированный чайник потом стоял на даче, хотя давно не грел воду; на стене висели те самые часы с кукушкой — только дерево было светлее, а клюв птицы ещё не облупился. Время вокруг предметов складывалось странно: они существовали дольше людей, переходили из кухни в кухню, из рук в руки и иногда становились единственными свидетелями того, что семья предпочитала не помнить.

Молодая Анна была красивой той резкой красотой, которая почти не нуждалась в молодости. Прямой нос, густые тёмные брови, длинные пальцы. В её лице Мария вдруг увидела своё собственное выражение, когда та злилась и пыталась этого не показывать.

Но плакала. Маленькая Лида молча начала убирать со стола.

— Не надо, — сказала Анна.

Девочка продолжила.

— Лида, иди играй.

— Я помогу.

— Мне не надо помогать.

— Я быстро.

Анна закрыла лицо руками. Девочка стала двигаться ещё тише. Мария смотрела.

Маленькая Лида взяла тарелку двумя руками, чтобы она не звякнула о другую. Потом вытерла стол там, где он уже был чистым. Все её движения были слишком осторожными для восьмилетнего ребёнка — не потому, что кто-то научил хорошо убираться, а потому, что она пыталась уменьшить собственное присутствие.

Мария заметила знакомое сжатие в груди. Она видела этот навык у взрослых женщин на совещаниях, у подруг, у себя: быть полезной настолько аккуратно, чтобы никто не заметил, сколько усилий стоит не мешать. Здесь навык впервые выглядел тем, чем был в начале, — способом ребёнка пережить чужое плохое настроение.

— Что случилось?

Лида рядом ответила: — Папа злой.

— Он что-то сделал?

— Не знаю.

— А мама?

— Ей плохо.

— И ты решила, что надо стать удобнее.

— Я решила, что не надо мешать.

— Это одно и то же.

Лида нахмурилась.

— Нет.

Сцена изменилась. Анна лежит в спальне с мокрым полотенцем на лбу. Лида сидит на полу возле двери и не включает телевизор. Следующая. Анна раздражённо моет посуду. Лида сама собирает школьный портфель и прячет двойку глубже между тетрадями. Следующая. Гости. Анна смеётся. Кто-то хвалит Лиду: — Какая самостоятельная девочка. Всё понимает.

Анна улыбается: — Мне с ней повезло. Никогда никаких проблем.

Маленькая Лида светится. Под рёбрами болезненно стянулось.

— Тебе нравилось, когда так говорили?

Лида рядом кивнула.

— Очень.

Именно причина теперь требовала объяснения.

— Значит, мама не жалеет, что я есть.

Мария не сразу ответила. Восьмилетняя Лида произнесла эту фразу и машинально сцепила пальцы перед животом, сжав один большой палец другим до белизны. Никакой взрослый не мог бы вспомнить точную секунду, когда ребёнок впервые придумал такое правило. Возможно, её вообще не было. Тысяча маленьких эпизодов — усталая мать, похвала за самостоятельность, облегчённое «с тобой хоть проблем нет» — собирались в убеждение так же незаметно, как пыль на верхней полке: никто не кладёт её туда специально, но однажды проводишь пальцем и видишь слой.

Мария посмотрела на неё.

— Она тебе это говорила?

— Что? — не поняла Лида.

— Что жалеет.

— Нет.

— Тогда откуда?

Лида пожала плечами.

— Не знаю.

— Твоя мама могла любить тебя и всё равно пугать тебя своим состоянием, — сказала Мария.

Лида сразу напряглась.

— Мама хорошая.

Лида сказала это резко и сразу придвинулась к сцене, словно телом защищала молодую Анну от чужого обвинения. Мария узнала реакцию. Она сама десятки раз могла жаловаться на мать часами, но стоило кому-то чужому согласиться слишком охотно — и внутри мгновенно поднималось: ты не понимаешь, она вообще не такая.

— Я не сказала, что плохая.

— Она всё для меня делала.

— Верю.

Лида отвела взгляд.

— Она одна тянула.

— Возможно.

— Потому что можно любить человека и бояться его.

Лида замолчала. Стена комнаты дрогнула. Мария почувствовала.

— И можно быть благодарной и злиться.

Трещина пошла от потолка к полу.

— Нельзя, — сказала девочка.

— Почему?