Елена Саринова – Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (страница 37)
И Гликочка вновь, правда на секунды лишь, потрясенно остолбенела…
В дом по старому переходу из оранжереи я возвращалась одна и с улыбкой на умиротворенном лице. Мой дух рассказывал как-то, ЧТО именно для любой ведьмы настоящее счастье. Это значит найти свое поле, поляну или луг. «Свое» в данном контексте: «крепко охраняемое и лелеемое местным сговорчивым духом»…
— Нифонтий? — задержалась на ступени лестницы.
— Ну и чего?
— Ты самый лучший дух у меня. И самый бесценный. Спасибо.
— За что? — кот забежал вперед по ступеням и испытующе заглянул прямо в глаза.
— За совет вы́резать кусок дёрна с прежнего луга Гликочки для ее «норки» за печкой.
— Ну так… м-мыр-р.
— И сейчас ты мне расскажешь еще про нашего водяного со Щучьего. Завтра ночью мы идем заключать договор и с ним.
Луна над приснопамятным озером Щучьим светила… волшебно. Щедро подсвеченные ею с пышных боков облака плыли высоко-высоко, скрывая собой таинственно подмигивающие созвездия. А лес стоял тихий. И будто всматривался в озерное зеркало. Среди прибрежных камышей и густой осоки был виден каждый тоненький ствол, каждая маленькая травинка.
Раньше я думала: в этом «волшебном мире» ночи в полнолунья чрезвычайно светлы. Конечно же, да. Но, как везде. Истинная причина в моем обострившемся ведьмовском зрении. И поэтому я без проблем и до подробностей разглядела их всех… Одна. Две. Трое вынырнувших вдалеке и лишь по шеи русалок. И он… Водяной, настороженно и крайне неторопливо, но все же вышел и, ковыляя, направился к нам. И был еще один. Он возле каменного, освещенного по всем канонам, креста, напряженно стоял за кустами. И к нему у меня был, ой какой, разговор. Но, не время сейчас. Жаль, но не время, да и не место.
— Жирных улиток тебе, Созон! — кот стратегически вышел вперед, всем видом своим демонстрируя полную непринужденность в беседе. А еще то, что с водяным этим он давно и близко знаком. — Чего хромаешь?
Водяной же напротив, в аршинах пяти от нас недоверчиво остановился. И был похож он… на пристукнутого по пасти лопатой сома. Те же глазки рыбьи, та же «борода» и «усы». Но, туловище очень схожее с человечьим. Лишь нарядец… Да что ж они такие убогие все?
— Это до встречи с тобой, — буркнул кот.
Созон в это время, с шумом дыша, вдруг, начал медленно словно бы надуваться:
— Так в прошлый раз твоя госпожа меня так приложила, ф-фу-ух! — выдохнул, раздув рыбьи ноздри, и ухватился за собственную бороду и усы.
Так вот откуда у него водяные струи растут! Из этого самого места!
— Извиняться не буду, — тут же скрестила я руки на груди.
Созон в ответ охнул:
— Да и, ф-фу-ух, не надо! Не надо!
— Да и в мыслях не было, — скосился на меня фамильяр. — Это у моей хозяйки юмор такой. Стендап.
— Чаво? — протрубил водяной.
— Шутка! — гаркнул грозно Нифонтий. — И вообще будем считать, обязательная светская часть беседы истекла. Мы ведь выселять тебя пришли. Давай, монатки свои с-собирай.
И вот тут началась «деловая» часть нашей озерной беседы. Созон охал, фырчал, подпрыгивал и приседал. Призывал кота к совести и как «бухой авторитет» бил рукой себе в чахлую грудь. Или что там у него вместо груди? Нифонтий поражал все озеро ехидством и красноречием:
— Да что ты мне тут лопочешь? Меня не было двести лет. И во что ты превратил эти места? Темень клочьями над водой.
— Так-то не теперь. Теперь то ее нет!
— И не твоя в том задрипаная заслуга! Ты в последнее время уж больно радостно жил. Собирай монатки. Луж по дорогам много после дождей. В одной обживешься! Или, ага! К куму своему! Да! На Тышке три мануфактуры уже стоят! Будете вместе с ним от сливов косеть! Жабры подбери и вперед! Нам тут убийцы не нужны!
— Христа рад… Ой!
— Чего⁈ Совсем, чтоль, офонарел⁈
— Нифонтий! Госпожа! Не загубите, — водяной бухнулся на колени и принялся тихо, по-собачьи скулить. — Не загубите, — дернулась больная нога. И местный «водяной царь» начал заваливаться в осоку на бок. — Я сильно прошу… Проклятущего камня более нет. Не давит он на меня своей теменью.
— Это на тебя, — брезгливо уточнил фамильяр.
— И на нас тожа! — смачно булькнув, прокричала самая ближняя из русалок.
— Мы исправимся!
— Мы хорошие!
— Клятву принесёте, — хмуро пробурчал кот.
— Зело хотим!
— Согласные!
— И заключим договор, — задушевно дополнил Нифонтий.
— Да-да!.. А чёй-то это за договор? Как с Мэлин?
— Не-ет, — в дело вступила уже я. — Еще веселее и круче. В нашем договоре будет испытательный срок. Если условий не выдержите, добро пожаловать в лужу. Или на Тышку? — взглянула с озорством на кота. Местные обитатели всем квартетом слаженно взвыли. — Ладно! — голос мой пронесся над тихим ночным озером и в тот же миг справа от креста щелкнул взведенный пистолетный курок. У кого-то от зрелища явно нервы сдают. И этот кто-то меня сейчас договора и всех выгод лишит! — Ла-дно, — сдерживая шипение, повторила уже благостно и сердечно. — Но, если есть у вас какие-то веские аргументы, скажем так…
— Чаво? — заинтересованно вскинул голову от травы водяной.
— Дары! — рявкнул кот.
— Есть! Есть, будущая хозяйка!
И, черт возьми, самое время приглашать партнерскую сторону. Озеро ведь у нас на двоих. Но… Надо:
— Отлично, — промямлила, злясь на себя. А потом собралась и тихо выдохнула. — Клим Гордеевич, выходите.
Ведьмовские заговоренные слова легчайшим ветерком понеслись сквозь прибрежные кусты к каменному кресту, вильнув от напряженного мужского плеча вверх, тончайшим шелком коснулись щеки: «Клим Гордеич, милый, выходите»… Что? Как? «Милый» я точно не говорила!..
Глава 43
Чем отличаются друг от друга бессточные, сточные и проточные озёра, задам я вам умный вопрос. И невоздержанно сама же отвечу! В первые из них реки впадают, не имея выхода прочь. Вторые рождают реки самостоятельно. Ну а третьи… они и впускают, и выпускают.
Если уткнуться в карту Карачаровской волости, можно увидеть непререкаемый факт: и Щучье и Руй озера проточные. Через Щучье от далекого Рупостина и до Москвы-реки полноводно несется Искона. А с Руем бескорыстно дружит скромная Ручка… Руй, кстати, раза в полтора Щучьего больше. Но, в нём роду Верховцевых принадлежит лишь скромная прибрежная полоса. И вообще в текущих делах пока не до Руя. Тема дня, точнее, прошедшей веселенькой ночи: «Дары и обещания, полученные от запуганного щучинского водяного и его чаровниц»…
— Нет, ну они точно не на три телеги размером. Точно говорю!
— Варварушка, ты про что?
Мавра Зотовна сплоченно стояла со мною рядом с аналогично уткнутым в стекло заинтересованным носом. За этим стеклом, у нашего парадного крыльца размеренно разворачивалась картина: троица груженых под завязку, однако плотно закинутых брезентом телег подъезжали, чинно выворачивая из-под старых берез. Их, кроме важного вида возниц, сопровождал на привычном своем коне сам граф Туров, на вид так же привычно весь отутюженный, но какой-то… помятый. «Зело больно неспавши». Черт. Нахваталась тут фольклорных основ. Но, ведь факт же!
— Варварушка? — голос старой ключницы приобрел явное нетерпение.
Я, дернув бровью, очнулась:
— Да, дары.
— Прости меня, Гос-споди.
В данном выражении отчетливо расслышался и вселенский стон православной души, и осуждение разумом провёрнутой нынче под звездами авантюры. Но, дело сделано. Однако:
— Я точно знаю, Созон со дна выволок не такой, эм-м, размашистый груз.
— Так всё остальное тоже дары.
— Какие «дары»? — развернула я нос от затуманенного горячим дыханием стекла.
Моя ключница мстительно звонко прицыкнула языком:
— Так, давно, видно, мы телятинки парной не едали. К тому ж в прошлый раз Ганночка арбузов с финиками заказала.
— Кому?
О-о, ядреный же дым… До чего ж ты тупа, Варвара Трифоновна Верховцева. Тупа и, по мнению некоторых, не способна прокормить лишь одно единственное белобрысое маленькое дитё. Которое поглощает, видимо, объемней коня. Я убью графа. Надругаюсь над именем. Не-ет, лучше над телом. И убью…