Елена Саринова – Евсения (страница 8)
— Адона, я тебе сейчас все объясню. И не делай такое трагическое лицо. Ведь, ты же… — прищурила я трусливо глаза, наблюдая из под ресниц за приближающейся ко мне дриадой, которая, вдруг резко остановилась, прихлопнула ладонь к своему сердцу, а потом с душой меня этой же ладонью по лбу треснула. — Ну да. И я о том, — пробубнила уже из крепких объятий. — Ты ведь всегда чувствуешь, что со мной, но… всегда переживаешь… Ой, давай, лучше я сама из сумки все достану?
И не так оно страшно оказалось. Испугалась я лишь, когда в дом зашел нахмуренный своим «божественным» думам волхв, оттого прикрыла подсохшим тылом вываленные на стол покупки. Но, батюшка Угост вниманием лишь недавних гостий удостоил, вперясь отстраненным взглядом в мою размотанную косу:
— Что здесь Бояне с ее перечёсками надобно было?
— Новостями последними приходили поделиться, — как можно беззаботнее пожала я плечами.
— И о чем те новости?
— Да, сплетни одни.
— Сплетни? — поднял волхв на меня цепкие карие глаза. — Бабское верещание — пустое сотрясание небесной тверди, — и развернулся к Адоне. — Собери мне суму в дорогу. На заре к Охранному(1) ухожу. Три дня не будет. И чтоб никаких тут без меня… гостий, — вышел он вон, сопровождаемый угрюмым взглядом моей няньки.
— Адона, а что батюшка Угост имел в виду под… Ты куда? — удивила во второй раз меня нянька, тоже удалившись за кухонную цветастую занавеску.
Мне же ничего не осталось, как в гордом одиночестве насладиться видом собственных последних приобретений. Хотя, уместнее было бы сказать «насолиться», потому как купленная соль в хрустящем влагой мешочке успела пропитать своим «рассолом» все остальное содержимое сумки. И мотки с разноцветными нитками и сложенную аккуратно кружевную косынку и, что самое обидное, книгу, купленную мной после тщательного выбора. «Превратности судьбы глазами путешественника». Да, пожалуй, этот разбухший фолиант сам стал прямым доказательством собственному же названию:
— Ну, хоть читать можно. Затем и брала…
А, пока он тоскливо сушился на моем подоконнике, прополосканный вдобавок в кадушке на углу, мне пришлось вернуться к делам насущным — ритуалам ежедневным. Даже не знаю, чем он для моей няньки является. Мне же — сплошное удовольствие и возможность поболтать о свершившихся за день событиях. Особенно, если их много:
— Ну и вот… А потом я сбежала. И ведь, действительно, сразу видно, что не местный. Одет, как… — тут вышла временная заминка с нужным образом, но, потом я нашлась. — галерщик. Я о них в книжке читала. Это такие подневольные гребцы на больших лодках. И черты тоже не местные. У наших мужиков нет таких высоких скул и… вообще у нас таких нет. А на цепочке у него — защита от магии, представляешь… Ой, Адона, больно же. Когда-нибудь я их точно обстригу, эти космы. Ой!.. Молчу… Нет, слушай. Я вот все думаю про то, что мне волчица сказала. Почему она меня «хранительницей двух стихий назвала»?.. Не знаешь? Ой-й, Адона! Дай ко я сама буду чесать… Ну, тогда, осторожнее… А мне, «тише»?.. Ну, хорошо. Буду тише говорить… Странная ты какая-то сегодня, Адона. Правда, странная…
А на следующее утро я «оглохла» и «ослепла». Сопровождалось это состояние привычным нытьем внизу живота и привычной же надеждой на необратимость произошедших со мной перемен. Хотя, к ним еще прибавилось одно ощущение. Необычное, незнакомое. И если раньше я в такие, «бабьи дни» представляла себя запертой в глухой темной каморке, то сегодня в каморке той, появился, будто бы… «сквозняк» из-за приоткрытой, совсем чуть-чуть двери. И ветром от того сквозняка мне в мой замкнутый мир струйками понесло какие-то запахи… и даже звуки. Не то шуршание, не то журчание…
— Адона! Я пойду, прогуляюсь. Недалеко, вдоль берега, — и, скинув старые туфли, босиком припустила по траве к озеру.
Остановилась у песчаной кромки воды, из-за хмурой сегодняшней погоды, дымчато-серой и неприветливой, и глубоко вдохнула… Потом еще раз, уже закрыв глаза и откинув назад голову.
Мысли тут же понеслись куда-то, как долгожданно выпущенная стрела, над этой, почти неподвижной, сонной гладью, все дальше и дальше, сначала касаясь ее и отмечая в глубине, где рыбин, а где и просто колышущиеся темные водоросли. Мелькнули над камышами со снующими в них кряквами, а потом круто развернулись обратно. Будто страшась покинуть родную стихию… «Стихию?», — распахнула я глаза, с изумлением обнаружив себя, уже по щиколотки в теплой воде.
— Адона, это… что? — женщина стояла у самого берега, и тяжело дышала. Потом, взмахнула требовательно рукой. — Да иду. Только ты мне объясни… Как это, «отстань»?! Ну, ничего себе, отстань! Со мной леший знает что, творится, а она от меня отмахивается. Ай! И хватит меня бить! Чай, не маленькая уже. И так все мозги поотшибала. Теперь вот мерещится всякое… Ай!.. А вот попробуй, догони сначала!..
Да… Странности продолжались. Зато, появилась нежданная оказия из дома сбежать. И я сейчас снова летела с холма. Только в этот раз, в сторону веси, размахивая в руке берестяным кузовком под дюжину куриных яиц…
Подружка моя нашлась почти сразу, после допроса ее матушки, по локти в муке и младшей сестрицы, по уши в малиновом варенье. Хотя, обе занимались одним и тем же — пирожки стряпали. А вот Любоня… Любоня в это время откровенно отлынивала. На длинном бревне за задним огородным забором.
— Здравствуй, не чихай, — радостно хлопнулась я рядом с ней на прохладное дерево и приткнула сбоку от себя полный яиц кузовок. — А ты чего здесь скучаешь?
— Я?.. — повернула ко мне Любоня свое круглое личико. — Ду-умала.
— И о чем же ты ду-умала? Или о… Подруга, ты чего? — а вот этот выпад стал для меня полной неожиданностью. И, прижав в ответ кинувшуюся мне на шею Любоню, я лишь растерянно замолкла:
— Евся, я ведь сначала думала, ты померла, у-топла, — всхлипнула она мне в быстро намокшее плечо. — Эти трещетки весевые… Пока от них правды дознаешься. А сама к тебе в лес ваш кудесный бежать струсила… Евся, если еще и тебя… — вновь зашлась Любоня.
— А, ну, погоди. Да с чего ты взяла, что я вообще утопнуть могу? Ты вспомни хорошо, еще в детстве мы с ребятней ныряли на спор в Козочке, и я всегда дольше всех под водой могла пробыть. Помнишь?.. А помнишь, как один раз, у себя на озере, я рубашкой за корягу донную зацепилась, и ты успела за Адоной сбегать, пока я оттуда уже голой не вынырнула, и с корягой этой?.. Вспомнила?
— Угу, — отлипла от моего плеча подруга и посмотрела мне внимательно в глаза своими, похожими сейчас на небесную лазурь. — И точно. Тебя вода любит. Ты в ней — как ры-ыбина.
— Вот и я о том. Любит. И утопнуть никогда не даст, — теперь уже на долечку, задумалась и я сама, вспомнив утреннее свое наваждение, а потом решительно тряхнула головой. — Так что, хватит выть. Мы с тобой — подруги на всю жизнь и друг без друга, никуда.
— Угу. И в мутную воду.
— Ну, туда, не обязательно… Ты мне лучше другое скажи. Кроме меня ты кого еще так боишься потерять? — осторожно решила я «подкрасться» к заветной теме.
— Кого? — тут же отстранилась от меня Любоня и я только сейчас заметила на черной головке подруги, сползший к уху венок из одуванов. И где она их насобирать то смогла? Ведь отцветают уже.
— Кого? — настойчиво повторила я свой вопрос. — Любоня, ты жениха своего любишь?
— Я его… уважаю, — потупив очи, поправила девушка сползший венок.
— Уважаешь?.. И откуда слово то такое взяла?
— От отца. Он сказал, что Ольбега надо уважать за то, что он много достиг. И держит себя, как граф. И никому не дозволяет собой помыкать. И я за ним буду, как за каменной оградой.
Вот это то и угнетает, подружка дорогая:
— Значит, как за каменной оградой? А с другой стороны той ограды — все остальные. Кроме…
— Кроме… — эхом выдохнула Любоня. — Евся, я…
— А я тебя, Евся, обыскался! Вот оно вам, наше здрасьте! — пред нами, колыхая на ветру просторной, не по плечу, рубахой, лыбился во всю щербатую ширь Осьмуша. С румяным пирожком в зажатой ручонке — сразу видно, кто ему нужное направление задал:
— И какого лешего я тебе, вдруг, понадобилась? — с явной досадой, но, все ж, удивилась я.
— Да не лешим его кличут, — иронично скривился малец. — И от него тебе письмецо. Он меня у дядьки Кащея словил и тут же на коне его карандашом наскреб. И еще мне пол меденя обещал за услугу.
— Да кто ж? — дуэтом вылупили мы глаза на конопатого интригана.
— Да Лех! — в ответ выдал он. — Кого ж еще ты самого лицезреть отказалась? Так что, теперь, получи и распишись.
— Я тебе сейчас на заднице твоей тощей крапивой распишусь, — с угрозой поднялась я с бревна, — письмоносец весевой.
— А ну, давай! — козликом отпрыгнул вышеименованный, и принял геройскую позу. — Лех мне еще пол меденя обещал, если я от тебя люлей наполучаю. Только шибче крапиву прикладывай. Чтоб у меня того… доказательства были.
— Ему предъявить? — хихикнула сбоку от меня Любоня, а потом ухватилась за мое запястье. — Евсь, давай глянем, что он там наскреб? Интересно же.
— Интересно? — окрысилась я попутно еще и на подружку. — Да он меня достал, как дятел стреху своими выкрутасами. Да я его и видать и слыхать уже не в мочь.
— Ну, пожа-луйста. Ну, токмо, ради меня. Ведь, страсть, как интересно.
— Тебе интересно?.. Вот сама и читай тогда его дурные каракули, — бухнулась я обратно на свое сиденье, оставив, однако ж, в поле зрения вмиг оживившуюся парочку.