Елена Саринова – Евсения (страница 43)

— Угу. Храна взяли рядом с портом. Он еще до моста дойти не успел. И сделали это под предлогом проверки документов. Да и меня также. У них, видимо, были четкие описания всех наших физиономий.

— Ага. Кроме Любониной и бесовской.

— Я заметил, — усмехнулся мужчина.

— Стах… Я обещала сказать тебе то, что написала в записке, — прямо в кольце из теплых рук, развернулась я к мужчине лицом. — Она на самом деле была лишь манком, но, содержала сущую правду.

— Да?.. И что же там было? — коснулся он своим лбом моего.

— Правда… Потому что, я на самом деле тебя люблю и готова пойти за тобой хоть куда, — закончила тихим шепотом. — Во-от, — а потом еще и вздохнула.

— На край света, — тоже шепотом уточнил Стах.

— Что?

— Там было написано: «Я тебя люблю и готова пойти за тобой хоть на край света».

— Так ты…

— Молчи, — засмеялся мужчина и прижал мою голову к своему плечу. — Эта записка была единственным, что до меня дошло, но, мне очень хотелось, чтобы ты сама набралась смелости и произнесла эти слова вслух.

— Так ты думал, что я могла и струсить? А тебе не кажется, что это не честно? — с усилием оторвала я голову и заглянула в глаза Стаха. — Да я вообще не понимаю, ты… ты… — и какая сейчас была разница, кто кого поцелует первым? Главное, что небесные качели, подхватили меня так высоко, что спускаться на землю совсем не хотелось… очень-очень не хотелось…

ГЛАВА 23

Ночь давно откатилась луной в другую половину невыносимо звездного неба. И сейчас, сидя на крыльце, выходящем в сад, где мирно трещали сверчки, а за спиной, в кухне переливалось тремя голосами задушевное пение, с трудом верилось в оставленное далеко-далеко отсюда обшарпанное крыльцо каталажки, и в заросший бурьяном двор посреди заброшенной деревни. Да вообще в прошлое мое «заповедное» верилось с большой натяжкой. Одна лишь Адона вспоминалась прекрасно. И от этого тоже хотелось, не то петь, не то плакать.

— Свида, а вот эту знаешь?

Как провожала меня мать,

Давай падать, умолять:

Честь младую береги…

— А то! Только у нас ее по-иному поют:

Как провожала меня мать,

Принялася наставлять:

Честь девичью береги,

Но, от счастья не беги.

— Кх-хе… А про желанный колодец?..

— Евся?

— Что, Любонь?

Подруга моя, замерев у самой кромки ступени, с душой потянулась:

— О-ой, и хорошо то как… А ты чего здесь одна сидишь? Где Стах?

— Они с Тишком лошадей проверяют и, наверное, улицу заодно… Любонь, как-то, все ж, неловко, что мы таким табуном к твоей тетке завалились.

— Да брось, — хлопнулась та рядом со мной. — Тетка Свида у меня выдающаяся. А про ее дом я тебе уже говорила — мы ее нисколько в нем не стесним, одну то на двух этажах. Тем более, всего на ночку. Да она, как узнала, что я от Ольбега сбежала, на радостях, и на год бы всех оставила. Ты ж сама-то слыхала?

— Ага, — вспомнила я «радостные» обороты этой, действительно, «выдающейся» со всех сторон женщины.

Хран только крякнул тогда в восхищении (в середине и в конце), а Стах согласно покачал головой. Меня же она, после знакомства, просто сгребла в охапку, а потом, обозвав «стрекозой», вдруг прослезилась. Не то, от гордости за свою отважную племянницу, не то, от жалости ко мне, по сравнению с женщинами их рода, явно «задохлой». И один лишь бесенок, перекинутый теперь в серого кобеля, остался не у дел. Если, конечно, не брать в расчет тот бараний мосол, который ему тетка Свида с крыльца кинула. Ну, ничего, я этот «моральный ущерб» умыкнутыми со стола пирогами восполнила чуть позже, но, с лихвой. Да и Стах от себя тоже, по-моему, кое-что добавил… И Любоня… Да и Хран пару раз от застолья отлучался… Бедный Тишок…

— Евся, я знаешь, что сейчас подумала?

— Нет. Но, надеюсь, через долечку узнаю, — обхватила я Любоню руками за плечи.

— Помнишь, мы с тобой вот так же сидели на том бревне, за нашим огородом? Только я тогда в венке была из одуванов и вся зареванная. Помнишь?

— Ага. Вспоминаю. Правда, уже с трудом.

— Вот и у меня такое же чувство, будто целая жизнь прошла, — вздохнула Любоня. — Но, я не про то… Ты тогда сказала, что, мы с тобой — подруги на всю жизнь и друг без друга, никуда. А я ведь чуть потом не уехала. Даже, не попрощавшись. А все из-за трусости своей.

— Любонь, это ты то — трусиха? — отстранилась я от девушки. — Да я как вспомню тебя со сковородой… Ух-х, самой страшно.

— Так-то — позже. После всего, что с нами произошло, — расплылась, вдруг, подруга. — Это теперь я другой стала. И ты знаешь, что? — развернулась она ко мне. — Я решила, что буду с тобой… с вами до самого конца. И пока мы от этой подковы важной не избавимся ты от меня тоже. Так и знай.

— Любоня, ты чего? Да я сама не ведаю, как в Тинарру попаду без паспорта и… вообще. А ты ведь теперь дома. Да и что твоя тетка на такое скажет? Ведь это уже — заграница.

— А ей и знать не обязательно. Я отныне сама своей судьбой распоряжаюсь, — вздернула носик Любоня. — Или ты боишься, что жених твой будет против таких гостей?

— Жених ее против не будет. Наоборот, почтет за честь, — качнулся к нам из темени мужской силуэт и замер напротив. — Здесь другая проблема, Любоня, и ты должна о ней знать — наш маршрут.

— Что, опять тропками? — авторитетно скривилась подружка.

— Угу. Еще какими. Думаю, до гор — на лошадях, а там, через пещерный город перейдем на ту сторону. Но, надо будет еще с Храном переговорить. Он в этом деле гораздо опытнее меня, — почесав нос, шлепнулся с другой от меня стороны Стах.

— А что за пещерный город?

— Старое кентаврийское поселение. Здесь же раньше их земли были. Это позже кентавры за Рудные горы ушли, и дома строить начали. Так что, любимая, прогуляемся с тобой познавательно — я сам в тех местах ни разу не был.

— И вы думаете, я такое пропущу? — перегнулась к нам возмущенная Любоня.

— Госпожа души моей, я бы этого не пережил… И-ик.

Он бы этого не пережил. А я вот глубоко задумалась. Ведь с одной стороны, такие «познавательные прогулки» сами по себе, уже — государственное преступление. А с другой… Она ж — моя любимая подруга, за которую я сейчас «цепляюсь», как за последний признак всего самого лучшего, что когда-то в моей прежней жизни было. И по-моему, это… взаимно.

— Любонь, я очень-очень рада такому твоему решению. Но, все ж, подумай хоро…

— А что тут думать то? Госпожа души моей, это — для тебя, — развернулись мы к «кобелю», но даже рты раскрыть не успели, как тот, вдруг, писклявым голосом затянул. —

Ой, не плачь ты, девка, о своей судьбе.

Чай, еще отыщешь ты хомут себе.

И еще лихого подкуешь коня.

Если не потушишь ты любви огня… О-ох…

— Стах, это ты его напоил? — в наступившей за нашими спинами тишине испуганно прошипела я.

— Не-ет. То есть, я, но, совсем…

Ба-бах!

— Та-ак… Кто сейчас пел?

— Я… горло прочищал.

— Нет, это я. И я ведь предупреждала, что петь не…

— Тетушка, то я горланила.

— Свида, да он…

— Да вы что?! — громыхнуло теперь прямо над нашими макушками. — Ну, так… Пел с душой, бесово семя. Молодец. Однако в дом даже не думай, хотя, во дворе можешь носиться без опаски. Ибо, как изрекает мой знакомый маг Абсентус: «Самое большое зло в мире рогов не носит, а носит ангельскую улыбку». Вы меня хорошо расслышали? Все?

— Ага.