Елена Саринова – Евсения (страница 32)

Но подруга моя к такому «бреду» отнеслась, на удивление серьезно:

— Ну, раз так, я тебе сама здесь постелю. Я в сенях на вешалке тулуп старый видала. Вытрясу его, а сверху покрывальцем закину… Евся…

— Что?

— Вот и настала твоя очередь.

— А за чем я ее занимала?

— За любовью, подружка. За любовью.

— За любовью?.. Да что это такое, «любовь»?

— Так вот то самое и есть — когда очень сильно боишься потерять… и быть потерянной.

— Любонь, а почему ж ты тогда решилась на эту большую потерю? — нахмурила я лоб на подругу. — Почему бежишь на другой конец страны?

— Не знаю, — опустилась она на мою будущую постель. — Наверное, потому, что бояться этого должны… двое… Евся, давай не будем сейчас о Русане? А то я опять реветь начну и больного нашего разбужу, — блеснули в подружкиных глазах два маленьких свечных пламени, отраженные в слезинках.

— Ну, как скажешь…

Ночью я не спала. Лежала на боку, подложив ладошки под щеку, и пялилась в бледный мужской профиль. Вместо давно расплывшейся свечки на табурете тускло мерцал закопченными гранями фонарь — Тишка находка. Бесенок долго гремел в смежной, захламленной кладовке и торжественно водрузил мне это «сокровище» прямо под нос. А Хран после поджег в нем фитиль. И оба тихо ушли спать на улицу… мужики-охранники. Любоня же устроилась рядом — за дверью, на широком хозяйском ложе. И, по-моему, все же, плакала. Правда, тихо. Громче шмыгала носом… А на рассвете я проснулась (значит, все таки, спала).

Очнулась от тихого стона и когда открыла глаза, первое, что разглядела — сидящего на кровати Стахоса. Мужчина обвел пустым взглядом комнатку и, под кроватный «визг» рухнул обратно. Я же, от неожиданности замерла, наблюдая, как он сначала шумно хлебнул ртом воздух, а потом, вдруг весь пошел судорогой. И лишь тогда отмерев, кинулась к больному:

— Ты чего?.. — но, он меня, кажется, не услышал. А ладонь, за которую я схватилась, не сжалась в ответ. — Стах!!!

Первой на мой испуганный вопль примчалась заспанная подруга. И, чуть не сшибив сначала меня, а потом табурет, рухнула рядом с кроватью на колени:

— Евся… А что это с ним? — прошептала, глядя на струной вытянувшегося под одеялом мужчину.

— Я не знаю, — потерянно покачала я головой.

— А он…

— Живой! Любоня, он — живой. И по сиянию видно и… — быстро склонившись над самым лицом Стаха, прислушалась я к его тихому, едва уловимому дыханию. — Только запах этот, чесночный, он все сильнее. Мне кажется, вся комната должна им пропахнуть.

— Чесноком? — повела подружка своим носиком по сторонам. — Я не чую, но, раз ты говоришь… Евся, а что теперь-то делать? — уставились мы с Любоней друг на друга.

— Девушки, чего кричим?.. Ёшкин мотыляй, — одновременно вскинули головы к застывшему над нами Храну. — И давно он такой?

— Не-ет. Только что… случилось. Хран, его к лекарю надо. Пока не поздно. Я здесь бессильна. И, если бы даже умела устранять чужую магию, то, все равно — на Стахе ее нет. Здесь что-то другое, незнакомое.

— А может он, того… — хлопнула глазами Любоня. — Этого самого чеснока переел? Раз, ты говоришь, от него им не…

— Я сейчас не совсем понял, о каком чесноке идет речь? — медленно произнес Хран.

— О том самом, запах которого Евся своим дриадским носом от Стаха учуяла.

— А, ну-ка, — разнесло нас с подружкой по сторонам, метнувшимся к изголовью кровати мужчиной, после чего он на несколько мгновений замер. — Есть что-то… Но, я бы ни в жизнь не заметил… — глухо констатировал, уже распрямляясь, а потом, вдруг, зашелся таким выразительным матом, что нас с Любоней пригнуло, а трущий глазки на спинке кровати Тишок, восхищенно открыл пасть. — Самоуверенный, безголовый мальчишка! — исчерпавшись, наконец, выдохнул Хран, уставясь в стену напротив. — Евсения, а почему ты раньше об этом не сказала?

— О чем? О запахе? — ошарашено уточнила я. — Да я ему еще до Монжи о нем говорила, а он на меня обиделся — решил, что это я так свою неприязнь выказываю. Хран, объясни, почему всполошился то?

— Да потому что… — глянул тот сначала на лежащего, а потом на меня. — При условии, что он чеснок на дух не переносит, а значит, вовнутрь употреблять точно не станет, так может пахнуть только одно — яд, Евсения. Мышьяк, точнее, его с чем-то смесь, которой этого беспечника кто-то очень щедро угостил. И, по всей видимости, еще в Букоши.

— Яд? — с округлившимися от ужаса глазами, повторила я. — От которого… умирают?

— Надеюсь, обойдется, — буркнул мужчина и, решительно направившись к выходу, на самом пороге остановился. — Его с раннего детства приучали к цикуте. Это одно из самых смертоносных растений в мире. Вырабатывали защиту. Поэтому и жив до сих пор, а значит, шанс есть. Я седлаю Перца и в Монжу. Попробую там безуй(1) достать — противоядие. Но, если не получится, придется скакать до Бадука. Тишок, ты — на охране, — и быстро вышел вон.

— А нам-то что делать?! — опомнившись, подскочила я с кровати.

— Только ждать, — громко, как по сердцу, хлопнула внешняя дверь…

Ждать… Просто ждать. Сидеть, сжимая холодную, бесчувственную руку, пытаясь ее согреть и слушать. Затаив собственное, слушать едва ощутимое дыхание неподвижно лежащего мужчины… «Только лишь слушать», — не выдержав, сорвалась я к окну, и с остервенением щелкнув ржавой задвижкой, его распахнула. Выпустила наружу давно и муторно зудящую осу. Потом вдохнула свежий уличный воздух, разбавленный прохладой прошедшего после обеда дождя. Постояла, закрыв глаза, несколько мгновений и развернулась к кровати:

— Стахос… Стах… Ты меня не слышишь?.. Наверное, нет. Я хочу сказать, как много ты для меня сделал. Даже, когда совсем еще не знал, ты уже меня спас — разбудил от долгого-долгого страшного сна. И я так тебе за это благодарна, — провела я пальцами вдоль раскрытой мужской ладони, а потом обхватила ее своей. — Я никогда ни за кем не ухаживала, до тебя. Я никогда никого не обнимала, до тебя. И никогда еще не делала того, что собираюсь сделать сейчас… с живым человеком, не с каменным алтарем… С тобой. Потому что не вижу другого способа тебя «разбудить»… Прости меня за это. Я не знаю, получится ли у меня, но, уверена — это единственный для нас шанс. Потому что ты умираешь, Стах… И я это вижу… — замахнула быстрым движением на него. А потом, уже сидя на мужчине, сгребла с груди одеяло и, выдохнув, сложила узором пальцы, прижав их прямо к ее центру…

Сила ударила в виски с таким напором, что я невольно откинула назад голову и зажмурилась. Она заметалась внутри меня, как водный поток, загнанный в ловушку запруды. Не знающий выхода, он ожесточенно противился тому, куда упорно направляла я. В голове, яркими всполохами закружились картинки: падение с моста, Стахос, смеющийся мне вслед на клеверном лугу и он же с пляшущими в черных глазах купальными кострами. И мне уже стало казаться, что меня саму вот-вот разнесет вдребезги этим мечущимся внутри напором, когда ярче всех остальных перед зажмуренными глазами всплыла самая последняя из картин: «…Потому что ты и есть — моя душа. Как отражение в божественном зеркале. И я… я люблю тебя…».

— Я люблю… тебя, — обдав жаром, понеслась огромная сияющая изумрудом волна через прижатые руки в лежащего подо мной мужчину. Сначала с невыносимым нажимом, от которого меня ощутимо стало потряхивать, а потом все спокойнее и тише… До последней капельки… Как плата за все, что когда-то причинила другим. Мучительная, томящая плата. И уже сползая со Стаха к стенке я, наконец, впервые в жизни осознала, что же это такое, отдавать себя другому, до донышка, до самой последней черты… А потом окончательно провалилась в опустошенную тьму…

— … а вот мы сейчас и проверим, насколько. Рот свой открывай.

— Да зачем? — в ответ, возмущенным шипением. — Он горький.

— А затем, что надо подстраховаться… Ох, безголовый, самоуверенный мальчишка, что бы я твоему отцу сказал?

— Говори тише… Хран, а ты становишься сентиментальным. Вон уже и глаза подозрительно покраснели.

— Ага, как только оклемаешься, посмотрим, у кого они покраснеют. И не только глаза. Давно я тебя палкой не гонял… Да откуда они здесь?

— Осы? — тихим писком. — Я гнездо видал под стрехой с той стороны дома. Ночью сковырну и подальше снесу… Ой, одна прямо над…

— М-м-м… — дернула я рукой, пытаясь срочно почесать нос, и к своему огромному удивлению обнаружила прямо перед глазами… пальцы Стахоса, переплетенные с моими.

— Ну вот, раз оса тебя разбудила, вставай, подруга. Пошли, наконец, есть, — от двери, радостно-угрожающе.

— Теплые… Живо-ой… — наплевав на такой тон, водрузила я руку обратно на мужской торс, но, через миг уже подскочила. — Живой!

— Ну… еще не совсем, — шмыгнул в сторону носом Хран. А потом встал с табурета. — Евсения, я тут безуй оставляю, покрошенный, и воду запить. Ты проконтролируй, пожалуйста. Тишок, пошли.

— Евся! В следующий раз я за тобой уже с поварешкой приду. Так и знай, — метнулась подружкина коса в опустевшем дверном проеме.

— Ну, здравствуй… любимая.

— Здравствуй, — облегченно расплылась я и, освободив руку, почесала нос. — Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — уверил мужчина, тут же ее вернув. — С самым лучшим в мире лекарем иначе и быть не может.

— А ты что, меня слышал?

— Нет, но, я тебя… ощущал. В какой-то момент, уже уходя, кто-то, будто за руку меня дернул. Не отпустил. И я тогда почувствовал, что это была ты. Ты меня притянула обратно к себе… из небытия… Евсения, — развернул он мою ладонь к своим потрескавшимся губам.