Елена Саринова – Евсения (страница 12)

— А может, наоборот — ум вернула. Раз, не возвращается, — ни с того, ни с сего, вдруг, вздохнула я. — Тишок, прохиндей! Я про медведя хотела спросить. Он ведь уже старый должен быть. Так?

— Ну, так, — обреченно фыркнул бесенок.

— Сколько медведи живут? Лет тридцать? А про этого ведь давно страшилки ходят. Наверное, столько же. Так, может, не стоит уже бояться, и свернем к Желтку?

— Я тебе сверну! — аж подскочил на своих копытцах Тишок. — Ох, Евся, досворачиваешь ты! Точно начну на тебя господину наушничать.

— Да я пошутила. Не егози! — в ответ залилась я.

А «страшилки» о том таинственном жителе бурелома, действительно, ходили очень давно. Жертвами его, если на них полагаться, стали целых три человека, задранных зверем в разное время и в разных же, причем вне заповедного леса, местах — на берегу Козочки, недалеко от веси, на выпасах и у дальних полей. А вот о последней, я и сама знала не понаслышке, так как случилось это всего восемь лет тому назад. Забрел тогда в Купавную, по какой-то, ведомой только ему, оказии, блаженный старец. Вроде, никому лиха не нажелал. Везде, в чьи бы калитки клюкой не стучался, его привечали. Правда, и спроваживали скоренько (до следующей «счастливой» калитки). Потому, как поверье есть у местных: устами калики глаголет истина. Вот и боялись, видно, как бы и им чего лишнего не «наглаголели». А батюшка Угост не испугался, сойдясь со старцем в аккурат на середине его «продовольственного» шествия вдоль улицы. Правда, многознающие потом утверждали, что волхв в тот момент, тоже свое, аналогичное, шествие совершал, приуроченное к ритуалу «начала уборочной страды». Так они и встретились. Но, о чем говорили, не знает никто. Сообщают лишь, что на прощанье старец нашему грозному волхву раскланялся, а батюшка Угост ему вслед плюнул. Хотя, есть встречное мнение, что, все наоборот было. Да только нашли потом того пришлеца рядом с охранными придорожными идолами, когда на заре пастухи стадо погнали. И с такими наглядными «доказательствами» на изуродованном тщедушном тельце, что, махом присовокупили и этого несчастного к тем трем, первым медвежьим жертвам. А после, тоже скоренько, найденные останки схоронили — на кладбищенском весевом холме, обозначив их последнее пристанище лишь скромным камушком, да воткнутой рядом клюкой с бороздами на ней от острых медвежьих когтей.

Мы с Любоней и Лехом, тогда еще, вполне «вменяемым» и веселым парнишкой потом туда бегали, на этот холм. И даже по клюке той дрожащими пальчиками водили, шепотом обсуждая меж собой, ждать ли в заповедный лес «охотников» из Прокурата по голову этого бурого злыдня. Но, дядька Кащей нам вскоре, все популярно объяснил:

— Не так оно просто, чада. Ведь, медведь этот для веси Купавной, не обычный зверь, а орудие божественной мести. Его и по истинному имени то никогда в язычестве не называют, из большого уважения, или страха, а лишь как «медом ведающим», то есть, медведем. А раз он — такое орудие, то и карать должен без промаха и лишь самых отъявленных негодяев. Так за что же его в этом случае наказывать? Его, наоборот, благодарить надо.

— Так получается, что немощный энтот старец — самый большой негодяй? — удивленно сморщил свой, вздернутый кверху нос, Лех. — И даже страшнее того каталажника, что у дядьки Творьяна со двора коня свел и на нем невредимым вон ускакал?

— А я вот думаю, — вмешалась и я со своим «веским» мнением. — что, если б он, этот калика, и в правду был таким отъявленным злодеем, то не стали бы его хоронить рядом с добрыми людьми, а зарыли бы в овраге, как приблудную собаку.

— Побойся Перуна — громовержца! — испуганно распахнула свой рот на меня Любоня, зыркнув глазами, от чего то, на погребную крышку. — Речи такие произносить. Раз сказано, что он — негодяй, значит, негодяй. За то и божественная расплата, — категорично заключила она, а Лех, лишь снисходительно хмыкнул:

— Богов лишь ведьмы не боятся. Зато и горят всегда на священном Сварожьем костре. А ты, Евся, не ведьма. Ты — просто дура. Ибо все весевые бабы — дуры, от того и нуждаются всегда в умном мужике рядом.

— Да что ты говоришь, умник? Вместо головы — соломы скирда.

— Сначала бы писать и читать грамотно научился, а потом уж кочевряжился своим умом, — а вот теперь мы с подругой выступили с одним на обеих мнением…

Тихий ручей, берущий начало меж древних каменных глыб, в восточной, предгорной части леса, вполне свое название оправдывал, бесшумно скользя плавными изгибами меж деревьев и вновь ныряя в глубину уже на склоне заповедного холма, в густых орешниковых зарослях. Воду из него любили и лесные обитатели, собираясь вдоль всего прозрачного течения. И весчане, часто «причащающиеся» от его наземного окончания. По этой причине островок орешника вокруг ручья, со стороны огородов, выглядел круглый год, будто рот со щербиной — узким проходом вглубь и уж зарастать даже не пытался.

Но, мы с бесенком в те прореженные заросли спускаться сейчас и не думали. Зачем, когда весь лес — в полном нашем распоряжении. Я лишь окинула беглым взглядом склон холма, уже пристроив горшечное горлышко к холодному водяному потоку… да так рот свой и открыла:

— Побудь ко здесь, я вернусь.

— Ты куда? — пискнул мне вслед Тишок, но, я к нему даже не обернулась, летя со всех ног к спешенному всаднику, скучающему сейчас в клеверной низине рядом со знакомым рыдваном:

— Доброго здоровья, Русан! — громко выдохнула, а уж потом заозиралась по сторонам, ища глазами… — А где Любоня? Ты, ведь ЕЕ сюда привез? Она ведь, ко мне… Или… — глядя в спокойный, как серый лед на реке взгляд грида, замолкла, вдруг.

— Здравствуй, Евсения, — едва склонился мужчина, коснувшись пальцами груди. — Нет, не ее.

— А кого?

Русан, на несколько мгновений, замялся, бросив нахмуренный взгляд в правый край леса, а потом, все ж, мне ответил:

— Хозяина. Я сегодня его сопровождаю… сюда. Ты еще что-то хотела?

— Да нет, — озадаченно протянула я, невольно развернувшись в ту же сторону, и перехватила в руках холодный в испарине горшок. — А хочешь воды родниковой? Чистой, самой лучшей в нашем лесу?

— Воды? — как мне показалось, даже позволил себе удивиться грид.

— Ага. Попей. Не известно же, сколько тебе еще здесь, на самом солнце, торчать.

— Давай… воды. И… спасибо…

— И угораздило же влюбиться в такого каменного истукана?

— Евся, я не понял, — едва поспевал сейчас за мной, скачущий с другой стороны ручья, бес. — Это что, еще один твой… жених?

— Чего?.. Это несчастная любовь моей подружки, Любони, — отмерев, вновь припустила я.

— А-а. О-о-о… Это той самой, с фигуркой, аппетитной как у…

— Пасть свою похабную закрой. И если еще раз замечу, как ты на нас из озерных камышей пялишься, когда мы купаемся, без рогов оставлю.

— Что ж так сразу то? — обиженно взъелся хвостатый прелюбодей.

— И без хвоста, — тут же увесомила я угрозу. — Ты меня понял?

— Как не понять… А вообще, куда это мы так резво с тобой вдоль ручья несемся? Полянка то наша тренировочная «немного» в другом направлении.

— А мы — не туда сейчас. И, знаешь, что? — вновь тормознула я. — Ты со мной туда не ходи.

— Евся, да куда? — взмолился бес. — Толком объясни.

— Толком?.. Да я и сама «толком» не знаю. Просто… У Ольбега, здешнего богатея, в нашем лесу сейчас какая-то оказия. А это, само по себе — большая странность. Вот я и хочу взглянуть, что за дела такие, непонятные творятся у меня под самым носом.

— Так, а почему, мне-то с тобой туда нельзя?

— Да, потому что… — вдруг, замялась я, отведя в сторону взгляд. — Потому, как…

— Потому, как ты думаешь, что единственный, с кем у него может быть здесь встреча — мой господин? — прищурился на меня Тишок.

— Ну, да.

— И у меня, если он нас с тобой заметит, будут неприятности?

— Я бы сказала, большие неприятности.

— А то я сам не понимаю… — сдвинул бровки бесенок. — И вот что: либо мы с тобой туда вообще не суемся, либо — только вдвоем. А так, как ты, проныра тиноглазая, все одно, не отступишься, то… чего же мы здесь до сих пор тогда торчим?.. Ну?

— Баранки гну. Но, я тебя предупреждала…

Заметили мы их с Тишком еще издали. В том месте, где ручей Тихий брал свое начало, меж камней, образовалась небольшая природная площадка, поросшая мхом, накрывшим и крайние с ней валуны аж до самой середины. И на этой площадке сейчас о чем-то очень бурно жестикулировал Ольбег, издали сильно напомнивший мне паука. С коротким пузатеньким туловищем, длинными конечностями и зачесанными назад, серыми волосами, обнажающими глубокие залысины. Рядом же с ним царственно застыл, опираясь на свой длинный посох волхв. И, кажется, со всем уважением внимал.

Пришлось, не смотря на бесовское предостерегающее шипение, подкрасться еще ближе, чтобы хоть что-то, да распознать. Но и здесь, за вековым, по-стариковски скрипящим дубом, мне повезло мало, получив, в качестве, награды за старание, лишь клочья, доносимых ветром фраз. Как то:

— Ты ведь, мне обещал… обещание.

— … ежели совсем худо… прибегнуть…

— Да к… мне твои…

Но, одно слово я расслышала точно, и именно по той причине, что повторялось оно несколько раз, причем с совершенно разными интонациями. И словом этим было…

— Тишок, а кто такой «бер»?.. Чего ты молчишь?.. Эй… — наконец, обернулась я назад, к давно, не проявляющему беспокойства подельнику, но разглядела его гораздо дальше от себя. Бес, одним ухом склонившись сейчас над самым ручьем, воплощал свое умение на практике — усердно слушал воду. По крайней мере, у меня его живописно раскоряченной позе было лишь такое разумное объяснение. — Надеюсь, тебе повезло больше, — осторожно склонилась я рядом с ним. — Ты их хорошо слышишь?