Елена Сафронова – Сказки (не) на ночь (страница 5)
Корчась от отвращения, он схватил Лизку за ошейник, притянул к себе и попытался засунуть руку под рёбра собаки. Та завизжала, словно Егор причинил ей боль. Егор отдёрнул руку.
«Она мёртвая, – убеждал он себя. – Она не может ничего чувствовать. А я живой. Мне нужно уйти отсюда».
Мертвец приближался.
– Пришёл, – шептал парень, – я знал, я чувствовал, я ждал. Сосед, мой, соседушка. Родственная душа.
Егор оглянулся. Не знал, чем защитить себя, судорожно пошарил в карманах. Ничего не найдя, начал бессмысленно трясти замок, желая его сломать. Лизка лаяла, прыгая на месте и ключ звенел в её животе в такт прыжкам. Выбора не было. Егор со всего размаха пнул охранявшую его Лизу. Собака завизжала, отпрыгнула в сторону, вжалась в ограду, а Егор продолжал пинать её, стараясь попасть по рёбрам, чтобы вытащить зацепившийся за них ключ. Лизка упала, Егор наклонился, шаря между сломанными костями, нащупал металлический остов и с силой рванул. Запах сгнившего мяса ударил в нос. Лизка взвыла от отчаяния и боли. И за этими протяжным, рвущим душу плачем Егор не услышал приближающихся шагов.
Холодные тонкие пальцы сомкнулись на шее, проникая под кожу. Егор, дёрнулся, пытаясь вырваться, пальцы мертвеца сжались сильнее, ломая подъязычную кость. Последнее, что мелькнуло в затухающем сознании Егора: водянисто-голубые глаза парня и его бесшумно шевелящиеся губы.
***
Егор лежал в темноте, а кто-то рядом дул на него горячим воздухом и тёр щёку мокрой шершавой губкой.
«Лизка, – думал Егор, – собачка моя, Лизка».
Чувство раскаяния и стыда сжигало изнутри: он снова убил её, отдал на растерзание монстру, только теперь монстром был он сам.
Егор открыл глаза. Рядом с ним, виляя остатками хвоста, стояла Лизка. Егор потянулся, чтобы погладить собаку, почувствовал в руке холодную гладь металла: пальцы сжимали ключ.
Он встал, испуганно огляделся. На земле, у могилы с потемневшей от времени фотографией Соньки сидел мертвец со скрюченными пальцами.
– Теперь хорошо, – приговаривал он, разглядывая ноги, обутые в белые тряпочные тапки, – теперь тепло. Я знал, что ты придёшь. Верил. Я сразу понял, что ты такой же как я, мертвый. Внутри мертвый, хоть и живой.
Свеча валялась на земле, слабый, едва заметный огонек дрожал, плавя восковые бока. Егор до боли сжал кулаки, ногти впились в ладони, он неуверенно шагнул в сторону ворот. Никто больше не пытался его остановить или удержать. Он был свободен. Егор подошёл к воротам, вставил ключ в замок, повернул три раза. Щёлкнув, замок открылся. Егор распахнул створки. Но теперь он не хотел никуда идти, только ядовитое, чувство тоски разъедало грудь. Чувство вины, навсегда поселившееся в его сердце после смерти Соньки, которое он заставил себя забыть, а потом во взрослой жизни заглушал все воспоминания алкоголем и случайными связями вырвалось наружу. Чувство вины, заставляющее его рвать любые привязанности превратило его в живого мертвеца и Егор больше не мог этого вынести. И теперь он знал, что ему нужно делать.
***
Туман рассеивался, по дороге двигались редкие автомобили, подсвечивая дорогу фарами. К остановке подъехал рейсовый автобус. Толстяк, с трудом нагнувшись, взял бульдога на руки, подождал пока выйдут люди и кряхтя забрался внутрь. Пассажиры автобуса – женщины с заплаканными глазами, мужчина в тёмных очках, двое детей, гладко причёсанных, одетых в одинаковые чёрные курточки, двигались к воротам. Тихо разговаривая, люди прошли мимо, не замечая ни Егора, ни Лизки, ни парня со скрюченными пальцами. Егор внимательно следил каждым из них. Лицо пожилой женщины выражало скорбь, молодой – скуку, мужчины – усталость, а на лицах детей застыло неподдельное любопытство.
Егор близоруко прищурившись, втягивал носом воздух, пытался разглядеть каждого, желая среди толпы найти того, кто поможет ему, спасёт, разделит бесконечное одиночество.
– Соседи пришли, – шептал Егор, – вот и славно. Сейчас сядем, чайку попьём. Подарки будем дарить. Свет только зажгите. Соседи. А то мне вас не видно.
Паводок
Лина Гончарова
Она утопилась.
Семь дней и ночей она вынашивала эту мысль, тоскливо глядя в окно, не смыкая глаз. От дома до реки было рукой подать, не дольше пяти минут, и тёмные воды манили.
Её поразило заклятие пустоты, обернувшееся вокруг неё огромной змеёй, всё сильнее сжимающей свои кольца, до невозможности сделать вдох. Темнота застила ей глаза, не пропуская ни лучика света. Руки озябли, неспособные больше подняться.
В ней совсем не было смысла, не больше, чем в камне. Нелюбовь была её постоянной спутницей, от рождения к первой привязанности и после до мужчины, с которым она сочеталась браком. Напрасно.
Родительский дом был ей тюрьмой, мужний дом – погребом, и она, лишённая чувств и достоинства, не знала, зачем ей вообще существовать.
Она пыталась быть всем полезной, но чем больше старалась, тем больше получала пощечин. Недостаточно дочь, недостаточно жена, недостаточно женщина, не умница, не красавица. Никто.
Смирившись, казалось бы, с таким своим естеством, она приняла единственное решение, которое способна была сама совершить в своей жизни – с этой жизнью расстаться.
На седьмую ночь она впервые вдохнула свободно.
У неё за душой не было ни гроша, последние истлевшие туфли, последнее платье, перештопанное многократно. Она была будто бы всем обязана, но при этом никому не нужна.
Она встала с постели супруга, незаметно юркнула в сени, пробежала сквозь двор, не потревожив собаку, и неслышно прикрыла калитку, оказавшись на улице.
Луна блистала так ярко, что не было нужды в фонарях, дорогу и так освещало как днём.
Она прошла вдоль соседских ворот, закоулками и задворками, покинула границу посёлка и козьей тропой через овраг и пригорок спустилась к самому берегу.
Река гудела, увлекая первые опавшие листья, скоро унося их прочь в темноту. Другой берег терялся в ночи, сливаясь с чёрной водой, и казался вовсе не достижимым.
Она выбрала самый большой и тяжёлый камень из тех, что способна была утянуть. Обвязала его припасённой верёвкой, другим концом обернув свою щиколотку. Так будет вернее, так точно не выберется.
Вздохнула. Река должна была принять её, хоть что-то в этом огромном мире должно же было ей ответить взаимностью.
Шагнула.
Вода омыла голые ступни колким холодом, неожиданным и больно уж злым, как обожгла.
Она стиснула зубы, не отказываясь от намеченной цели.
Шаг, второй, вода захлестнула её по колено, по бёдра, сковала ледяными волнами ноги, свела судорогой. Она шла.
Течение начинало сносить её в сторону, слишком сильное, слишком настырное, но камень в руках ещё помогал его сдерживать.
Вода дошла ей до груди, и в этот момент, оступившись, она дала возможность течению утащить её прочь.
Не прошло и минуты, как её смыло к середине реки, и камень потянул вниз. Поток уносил её прочь, камень – на дно, вода заливалась в лёгкие, и дышать стало нечем.
Она ещё видела лунный свет сквозь толщу воды и последние пузырьки, уносящие её дыхание на поверхность.
Но недолго.
Так и застыла, прикованная ко дну, не сводя глаз с мерцающей далёкой луны, едва видимой снизу.
Она открыла глаза.
Вода по-прежнему окружала мутным зелёным маревом, а сквозь толщу её мерцала уже не луна, но яркое солнце.
Она дёрнулась вверх, не понимая, что с ней творится, но камень, приковавший ко дну, даже не двинулся.
Неужто и река отказалась дать ей свободу, откуда такая несправедливость?
Она опустилась вниз, разводя руками колокол некогда белой сорочки, вцепилась в узел на тонкой ноге, разбухший от влаги и опутанный водорослью, кое-как его растянула, лишь бы пятка вывернулась из петли, и наконец освободилась.
Рыбкой скользнула вверх, сама того не заметив, вынырнула на поверхность. И тут же, зашипев, скрылась в воде – солнечный свет будто ошпарил, едва она ему показалась.
С ней что-то случилось, выжить она не могла, не должна была дышать под водой, не должна была обжигаться на солнце. Но дышала, но обжигалась. Как будто бы выжила.
Солнце стало врагом, это она поняла с первого раза. Но оставаться под водой казалось ей дикой идеей, непривычной, неправильной. Осмотревшись, уловив речное течение, она наугад направилась к берегу. Где-то найдётся тень, обрыв или дерево, хотя бы что-то, что скроет от палящего солнца.
Ей пришлось долго грести, прежде чем вдалеке замаячило тёмное пятнышко, обернувшееся ивовой заводью. Тонкие ветки гнулись, опускаясь к самой воде, будто девы омывали свои длинные волосы.
Там, в самой тени у берега, она чуть поднялась из воды, для начала лишь кончиком пальца, чтобы проверить догадку, а после вынырнув по самые плечи.
В тени ей ничего не грозило. Она выбралась на краешек изумрудной мшистой подушки, скрутила свои длинные волосы, отжимая излишнюю воду, и только теперь заметила, как изменилась.
Её кожа потеряла свой цвет, став тленно-зелёной, натянулась на хрупких костях, будто все мышцы истаяли. Золотистые локоны поседели, запутались прибрежной тиной, а ногти отросли до того, что стали казаться когтями. Растерянно выпустив из рук волосы, она случайно коснулась собственной шеи и вздрогнула.
С обеих сторон от горла расходились порезы, ровные вскрытые раны, при том не саднящие, безболезненные. Откуда им было взяться, она не понимала, прикосновение не вызывало страданий, но казалось, будто они все разом чуть раскрываются и сжимаются вновь.