Елена Рыкова – Однажды кажется окажется (страница 6)
– Все из этого лагеря драпают, а она приезжает. – Тинка убирала зубную щётку в футляр.
– У нас вон в корпусе никто не уехал, – парировала Марта.
– Чтобы форму не терять, нужно в ней же, в форме, спать, – сказала Лизка. – А то украдут. О, стихи получились.
– Всё как обычно, десять кругов! – Пашуля вертел свисток на указательном пальце. – Внимание, группа! У нас новенькая. Майя Пролетова.
Он медленно моргнул. Выражение лица у младшего тренера было таким, будто он видел новенькую впервые и сам не соображал, чего это он только что ляпнул.
– Пашуля сегодня какой-то странный, – шепнула Тинка Марте.
– Он и ночью такой же был, – шепнула в ответ Марта. – Когда эту, рыжую, привели.
– Прошу любить и жаловать, – неуверенно продолжал Пашуля, – живёт в третьей палате. Будет с нами до конца смены. В Москве она посещает секцию в спорткомплексе в соседнем районе.
Пролетова, всё это время смотревшая на младшего тренера в упор, опустила глаза:
– Очень приятно познакомиться!
Появление новенькой было встречено без энтузиазма. Возникло неприятное чувство: Соне Гамаюновой нашли замену. Дети хмуро делали разминку перед кроссом: приседали, крутили руками.
– Начали! – гаркнул Пашуля.
Мальчики встали в паре метров друг от друга на внешних дорожках стадиона – выпад на правую ногу, рука касается земли. Начальная поза для бега. Девочки заняли внутренние. Они двигались молча: у каждого человека в группе было своё место. Майя нерешительно встала за девочками.
Пашуля свистнул, и они побежали.
Группа шла ровно, наматывая круги. Парни метров на шесть обгоняли девчонок. Олег Беспалов и Лёша Боякин всегда лидировали по бегу – как спринтеры, первыми завершали кросс, а потом ждали остальных. За ними шли Миша Холмов, Саша Сухофруктов и Митя Верёвкин – они были помладше. «У нас просто ноги короче», – отшучивался Холмов. Марта с Лизкой бежали в середине, за Ребриковой, Письменовой и Петровой. Группу девочек замыкали Тинка с Лилей Бессмертной.
Новенькая не могла держать общий темп группы. Она раскраснелась. Бежала неровно, перепрыгивала телом с одной ноги на другую. Громко и натужно дышала ртом. Губы на перегретом лице стали похожи на засохшие апельсиновые корки. Вскоре она отстала от ребят на два круга. Когда все, кроме неё, закончили, она начала просить о пощаде:
– Павел Николаевич, можно я больше не буду бегать?
Пашуля лишь помотал головой. Вид у него стал бодрый, обычный.
– Павел Николаевич… – Новенькая пыталась поймать его взгляд, но бесполезно: Пашуля смотрел в другую сторону.
– Пролетова, молчи и беги! – рявкнул он. – Три выдоха – один вдох. Не два круга, а хотя бы один.
Группа смотрела на неё и раздражённо ждала. Все хотели есть. Марта искоса глянула на Ребрикову. Та сжала губы до белой нитки. Нехороший знак.
Три непроизносимые вещи. Первая – Соня страдает. Вторая – образовавшаяся от отсутствия дочери пустота. Третья – Соня умирает прямо сейчас.
Минуты капали одна на другую; Полина теряла и обретала надежду. То ей казалось, что ещё можно спасти дочку. Потом: нет, уже поздно. Потом: сейчас! Вот сейчас, если бы она её нашла. И снова: нет, нельзя. Точно поздно. Минуту назад всё было исправимо. А теперь время упущено. И опять надежда: счёт на секунды, она ещё жива.
«Я схожу с ума».
За день они с Выриным обошли все поисковые группы. Несколько женщин из города взялись клеить новые объявления. Тренеры выходили в лес, прочёсывая квадрат за квадратом. Береговая служба сообщила, что за последнюю неделю утопленников найдено не было, и это была хорошая новость. Полине казалось, что все эти хождения – только потеря времени. Ноги возвращали её к тому месту, где Хорта потеряла след.
Полина упёрлась в берёзу лбом. Ей так хотелось ещё раз услышать Сонин голос. Но она больше ничего не слышала – только шелест маленьких листьев, похожих на серебряные монеты.
Полина отпрянула от ствола. Потом, чтобы убедиться в своей правоте, обошла поляну кругом. День был безветренный и жаркий. Деревья в солнечном мареве стояли недвижно. Листья на берёзе шевелились.
Полина протянула руку к самой изящной, тоненькой ветке. Листья перестали шевелиться.
– Соня? – спросила она.
Шелест. Тишина.
– Если это ты, пошевели листочками и перестань.
Берёза пошумела и перестала. Тишина казалась гулкой и объёмной. Полина опустилась на корточки и заплакала.
– Давай так, – она говорила и видела себя со стороны: всклокоченная сумасшедшая в рваных джинсах, разговаривающая с деревом, – если «да» – пошелести один раз. Если «нет» – два. Поняла?
Шелест. Тишина.
Она вскочила, в волнении поднимая и опуская к лицу руки.
– Господи! Как в той сказке, что ты рассказывала девочкам? Превратил колдун мальчиков в дубки… что я несу… Давай я буду задавать вопросы, а ты мне отвечай. Сонечка, доченька, это правда ты?
Шелест.
– Ты жива?
Шелест.
– Что я могу сделать? Как тебя вернуть?
На берёзке не трепыхнулось ни листочка.
– Всё сходится, – бормотала она, растирая лицо, – собака дальше не пошла. Ты не исчезла, ты здесь. Вот и запах твой тут закончился. Я же ещё тогда это поняла, но с утра подумала – безумие. – Она посмотрела на берёзу. – Ты же голодная. – Полина засуетилась, снимая рюкзак. – У меня тут… сейчас.
Она вынула из фольги Рэнины бутерброды и попыталась приладить их на ветку. Круглые куски колбасы выпадали из хлеба, застревали в листьях. Полина сняла их, положила под корень. Шматок сыра плавно сползал по бугристому серо-белому стволу.
– Что я творю? – Полина с любовью смотрела на берёзку. – Твоя мама сошла с ума. Бутерброды! Тебе нужна вода, – она огляделась, обращаясь к остальным деревьям на поляне, – вам всем нужна вода. Пресная.
Она погладила берёзу, поцеловала ствол:
– Я за вёдрами, милая. Принесу вам столько, сколько смогу. А потом уж отсюда никуда. Я больше тебя не брошу. Прости меня. Прости.
Лес никогда не верил огню. Лес верил воде.
Старуха пришла к сьоре – так называл древесный народ водяных. Этот сьора много лет в Обществе служил, а теперь по старости лет удалился, Ахвала вместо себя оставив. Зейнеп села на берегу и воззвала:
– Здесь ли, Демерджи? – опустила в реку сучковатые пальцы. Вода была ледяная, на жаре резала как лезвие.
Он приплыл быстро.
– Приветствую тебя, скогсра, – казалось, шум воды сам собой складывается в слова.
Демерджи посмотрел на неё. Глаза его блестели камушками на дне.
– Расскажи мне про разлом, – попросила старуха.
Он подплыл ближе: белёсый, склизкий. Прозрачные волосы чуть заметно колыхались. Говорил он лишь из-под воды, потому что на воздухе издавать мог только крик.
– Что ты знаешь про него? – спросил он.
– Ничего. Чую лишь, что есть он.
– Кто-то прошёл сквозь мембрану, – задумчиво сказал Демерджи. И повторил: – Кто-то.
– Кто может такое? Ифрит?
Демерджи покачал головой.
– Ни человеку, ни скогсре, ни сьоре, ни ифриту не подвластно такое, – ответил он, – ни глина, ни дерево, ни вода, ни огонь не могут пройти
– Проводника? – вздёрнулась Зейнеп. – Кто может быть им?
– Давно их не было на Земле, – продолжал сьора, – а те, кто рождался, не жили долго. Убивали их ещё детьми, ибо боялись.
– Демерджи, будь добр, скажи мне, кто такие они. – Терпение старухи заканчивалось, и ей стоило немалых усилий оставаться почтительной. Но если она не будет вежлива, ничего не получит от него. Лишь почувствует грубость сьора, растворится в журчании, погрузится в волны.
– Смесь, – ответил он.
– Смесь? – переспросила старуха.