Елена Рыкова – Однажды кажется окажется (страница 45)
И уходит в воронки.
Яртышников хотел что-то сказать, но тут тряхнуло первый раз.
– Все с крыльца! – Вырин бросился к административному корпусу, но было поздно: земля сотряслась ещё раз, намного сильнее.
Бетонный навес, под который набились дети, обрушился на них, как размокшее от воды печенье. Тинку ударило по голове так, что она упала на колени, сразу почувствовав, что разбила оба.
– Лиза! – заорала она, но грохот, крик и треск вокруг стояли такие, что она не слышала себя. В рот быстро забилась пыль, и Тина, опустив голову, начала её сплёвывать. Она почти ничего не видела, лишь чувствовала: вокруг копошатся, толкаются, пытаются выбраться.
Она плюнула на руки и протёрла глаза. Мощные колонны крыльца задержали падение крыши, которая раскололась на несколько частей. Сама Тинка сидела под своеобразной бетонной горкой, которую с одной стороны подпирал полуразрушенный каркас колонны. Она осталась одна. Землю всё ещё трясло, надо было выбираться: плита могла упасть и накрыть её в любой момент. Подтягивая одну ногу за другой, она поползла на пыльный просвет, в котором косил дождь, наливая под бетон лужу с грязной по краям пеной.
Стало темно: щель закрыла чья-то огромная морда. Тина почувствовала горячее дыхание и одновременно с этим услышала визгливый крик. Кто-то кричал на самой высокой, неприятной ноте. Время от времени крик прерывался – на рыдания или на глоток воздуха:
– Она там! Она там! – Пауза. – Её завалило! Нет! – Пауза. – Нет! Достань её! Она там! – Пауза. – Мы стояли рядом!
Собака продиралась к Тине, а Тина – к собаке. Наконец она крепко обняла пса за шею, вцепилась в шерсть, которая пахла мокрым палёным ковром. Её сразу потянуло вперёд: собака пятилась. «Какая сильная!» – с равнодушным удивлением подумала Тина. Она почувствовала горячий язык: пёс лизал её в щёку.
Ливень застучал по макушке, и Тина повернулась к небу лицом, увидела над собой фиолетовые тучи. Множество рук – ей показалось, штук сорок, – схватили её со всех сторон. Она смотрела на свои ноги: длинные, как шнурки, они всё тянулись и тянулись из бетонной щели и никак не заканчивались. «Вымахала, дылда», – проскочил в голове мамин голос. Наконец показались красные кеды, которые от грязи были теперь коричневыми.
Рук стало меньше, и Тинка поняла, что осталось одно объятие: Лиза. Сестра обнимала её и раскачивалась. Говорить она не могла – выходило лишь отрывистое «а-а-а», потом она сглатывала, и снова: «а-а-а». Лизкины слёзы тоже падали ей на лицо, но, в отличие от дождя, они были тёплые. Собака – Тинка теперь понимала, что это была дворняга Цабрана, – стояла рядом недолго: увидев что-то, она сорвалась с места быстрым галопом.
Снова сильно тряхнуло, и крыша крыльца рухнула окончательно.
Урса выпустил столпы огня сквозь рёбра. Туловище его напряглось, он упёрся лапами в дно и потянул из-под воды голову. Уши, похожие на два рваных паруса затонувших кораблей, появились первыми. Вскоре показалась и вся морда – в бахроме выдранных с корнями водорослей, обросшая ракушками, будто покрытая розовыми блямбами экземы. Медведь вскинулся, косо разинул пасть. Нити жёлтой слюны тянулись от нижних зубов к верхним. Глаза его слабо загорелись красным – так заходится огонь в стылой, давно не топленной печи.
Волны ударили о берег. В воде показались белёсые сьоры. Сквозь огненную пелену, не отрывая руки от ладоней Цабрана и Майи, Марта смотрела, как Медведь, словно в замедленной съёмке, встаёт на задние лапы, поднимает облезлую морду. Булыжники и комья грязи летели с его шкуры вниз. Урса зарычал, и Марта на мгновение оглохла.
Несколько смерчей появились над бушующим морем. Тёмная серая вода закручивалась в воронки, которые приближались к Урсе. Марта увидела, что над каждой из них летит марид. Управляя ветром и воздухом, мариды поднимали из моря смерчи, чтобы обрушить на Медведя и потушить его огонь. Сьоры заговаривали воду. Агарес, ловко отскочив от Балама, тоже направил свою силу против Медведя.
Урса пошатнулся. Несколько водных вихрей ударило его в бок, и Медведь чуть было не упал, сбивая огромными лапами тех маридов, которые подлетели слишком близко.
Но тут Балам ударил Агареса в спину хвостом, и старик рухнул.
Увидев, что хозяин повержен, Тимсах взревел и начал меняться. Шея вытянулась, вокруг головы возник перепончатый воротник, унизанный иглами. Чешуя его теперь отливала стальным блеском, а на конце массивного хвоста появился похожий на молот нарост. Лапы тоже удлинились, Тимсах рос, всё больше походя на огнедышащего дракона.
Волна накрыла задние лапы Медведя: морские хозяева поднимали шторм, нагоняли ветер. Вода с шипением разбивалась об окружавший детей огонь. Магия сьор была слишком слаба против магии Балама.
Урса снова взревел: выпустив столп огня из пасти, Тимсах впился зубами в его бок, одновременно с этим нанося удары хвостом. Игольчатый воротник аллигатора вонзался в Медведя, вырывал клочья скомкавшейся шерсти, оставлял на его теле огненные борозды. Крокодил увеличился до огромных размеров, но всё равно был раза в четыре меньше Урсы.
Ястребы Балама и Агареса бились в воздухе.
Поверх шума и ужаса Марта слышала трескучий голос ифрита, который продолжал читать заклинание.
– Это мы даём Урсе силу! – крикнул вдруг Цабран.
Земля пружинила под ногами, подбрасывала вверх, и Яртышников, упав, с ужасом смотрел, как складываются вокруг жилые корпуса – словно сильная рука невидимого младенца разбрасывает детские кубики. Бетон, из которого были построены здания, стал хрупким, как фанера. Василий Викторович поднялся, пробежал пару шагов, но снова упал.
К третьему корпусу бежал Пашуля.
– Света! Света-а!!! – орал он, но ливень и ветер уносили его слова куда-то вбок.
С дорожек смыло хвойные иглы. Вымазавшись в коричневой глинистой грязи, Яртышников всё же встал. Мимо промчалась собака участкового.
Позже мозг Василия Викторовича милосердно стёр память об этом дне. Но однажды, много лет спустя, уже будучи на пенсии, он попал в грозу и, отчаявшись найти укрытие, смиренно подставил дождю лицо. В этот самый миг он вспомнил, что собака, нёсшаяся в третий корпус на космической скорости, пылала: шерсть её искрилась, из пасти вылетало пламя. «Она загорелась из-за пожара в столовой», – подумал Василий Викторович, и мысль эта, отвергнутая как глупость, мгновенно была забыта.
Собака впрыгнула в окно с разбегу. Распахнутая рама задребезжала, из неё посыпалось стекло. Яртышников, оскальзываясь, бежал по мокрой траве. Вокруг трясло, как в самолёте во время турбулентности.
В окне появилась Ребрикова: щёки её горели, веки опухли.
– Василий Викторович… – успела сказать она, и всё пошатнулось вбок. На стене появилась глубокая трещина.
– Давай, давай! – Пашуля помогал ей перелезть через подоконник. Хорта толкала сзади. Боковым зрением Василий Викторович увидел, что корпус начал складываться со стороны подъезда, изрыгая из себя столпы бетонной пыли.
Они не могли друг друга подбадривать или что-то говорить – они молча тянули девочку из окна. Наконец она тяжело упала на них. Яртышников услышал за собой грохот и треск и быстро перевернулся так, чтобы Ребрикова оказалась на земле под ним. На спину ему летели ошмётки, доски и осколки. На ногу упал бетонный куб, и Василий Викторович сразу понял: перелом. Пыль забивала ноздри, было нечем дышать. Но дождь быстро превращал её в грязь, которая потоками текла вокруг них.
– Ты как?
Ребрикова в испуге смотрела на него:
– Собака успела выпрыгнуть?
– Я не видел, – честно ответил Яртышников. Боль от сломанной ноги была такой сильной, что он застонал.
– Нет, – Пашуля прикрывал голову, – собака осталась в палате.
Цабран был прав. Сила, проходившая по ним, как по проводам, поступала Урсе. С ней и сьоры, и мариды, и крокодил Агареса были ему нипочём.
– Нам надо выбраться из огненного круга!
Медведь с размаху ударил Тимсаха по голове, схватил его лапами поперёк туловища и поднял в воздух, пытаясь разорвать пополам. Глаза Урсы горели уже ярким, красным, сильным.
– Представь, что ты летишь! – крикнул Цабран Марте. – Крылья за своей спиной представь!
Марта попыталась сосредоточиться, но это было сложно. Она ощутила, что что-то изменилось: Балам, поставивший ногу на спину Агареса, молча и торжествующе смотрел на Урсу.
Он закончил читать.
Медведь откинул Тимсаха в кусты, словно надоевшую игрушку. Он распрямился и, сытый, победно заревел. Балам засмеялся. Бросив Агареса и детей, он кинулся вперёд, чтобы оседлать своего второго слугу. Урса наклонился, протянул к нему лапу и посадил себе на загривок.
Марта в ужасе застыла. Всё было кончено. Воссоединившись, слуга и хозяин теперь сожгут их и всё вокруг, испепелят и
Медведь, стоявший на задних лапах, сделал неуверенный шаг назад, как если бы кто-то потянул его за невидимый поводок. Он оступился, как будто напоролся на острые камни в воде, неуклюже взмахнул передними лапами – и вдруг с оглушительным грохотом упал почти на то же место, где пролежал все эти тысячи лет, подняв огромную волну, ушедшую к горизонту. Глаза его закатились, голова медленно начала погружаться под воду. Десятки сьор осторожно подплыли к нему и принялись ворожить.
– Ты ошибся, Балам! – громом прозвучал голос Агареса. Он, целый и невредимый, снова восседал на Тимсахе. – Ненастоящая книга у тебя! Всего лишь отражение, бывшее