Елена Рыкова – Однажды кажется окажется (страница 4)
– Вот тут. – Яртышников остановился возле сосны, направил фонарик на небольшую поляну. Луч прыгал по стволам деревьев. – Собака села, потеряв след.
Оцепенение, в котором она пребывала после звонка из лагеря – пока собиралась, пока ехала – в метро, в поезде, на автобусе, содралось с неё.
Полина шла по хвойным иголкам, как по стеклу: больно. Больно. Больно.
– Жила-была женщина, и было у неё три сына, – пробормотала она.
– Что, простите? – спросил Яртышников.
Она пожала плечами:
– Ничего.
Громкий крик резанул живот:
– МАМА!
– Соня! – Она вскинулась на голос, но сразу остановилась, потому что поняла, что не знает, в какую сторону бежать. – Вы слышали? – Полина глянула на Яртышникова. – Это Соня! Она кричала!
Василий Викторович не смотрел на неё.
– Вокруг тихо, – сказал он.
– Вы мне не верите, да? Думаете, такое может показаться? Она кричала, поняли? – Полина схватила его за локоть, тут же отпустила и неуверенно побежала в темноту, прочь от Яртышникова с его фонариком и жалостью.
– Куда вы? – Василий Викторович бросился за ней.
– Соня! Сонечка! – Она металась, не разбирая дороги. – Я здесь! Ты где? Откликнись!
Ветки хлестали по рукам и лицу, оставляя розовые полоски на коже. Полина зацепилась за корень, упала. Порвала джинсы, разбила колено. Ссадина на колене горела свежим огнём. Яртышников крепко схватил её, поволок назад.
– Тише, – как с маленькой, говорил он, – всё хорошо, всё будет хорошо.
Полине захотелось вывернуться и дать ему пощёчину, но сил не было.
– О чём вы? Что будет хорошо?
Василий Викторович прислонил её к берёзе и наклонился поднять фонарик.
– Мамочка, – Сонин голос звучал тише, но ближе.
Полина посмотрела на дерево.
– Жила-была женщина, и было у неё три сына, – снова сказала она.
– Полина Олеговна, – начал Яртышников.
– Жила-была женщина, и было у неё три сына! – повторила она громче. – Тут сплошь южные деревья, да ещё и хвойные. Кипарисы, сосны. И берёза. Берёза, понимаете?
Василий Викторович молчал.
Полина обняла дерево одной рукой, а другой оглаживала ствол.
– Я слышу тебя, – сказала она, – слышу тебя.
Её пальцы ходили туда-сюда по берёзовой коре: она рисовала брови, глаза, нос и губы.
Старуха смотрела на инструкцию. Инструкция эта тридцатью рукописными страницами лежала под стопкой книг на полу возле печи много лет, и никто её не трогал. Всё, что знала о ней Зейнеп, знала она от бабки да из сказа о разлучении ифрита со слугой. Бабка говорила, что существует ещё один мир, похожий на наш, – хочешь верь, а хочешь нет. Два мира разделяет мембрана, похожая на барабанную перепонку. Когда закончилась Великая Битва, ифрита заключили в тис, а слугу его, медведя, отправили
Клан сосновых Таллемай когда-то был обширен, но сейчас от него осталась только Вера и её дочь. Вера заставляла ифрита существовать в облике тиса, а про другой мир ей сказано не было: Ахвал в своё время не велел. Он и был из общества того, что следило за порядком.
Старуха медленно вела пальцем по первой странице: «„Общество по Охране Равновесия“ (ОпОРа), инструкция по распознанию разлома». Странным, сложным языком написано было, сухим, как сломанные ветки.
«Коли вышло из берегов да разверзлось, следи за теми вещами, что тревожат. Травы да кусты смертельные на месте разлома из земли лезут, а деревья шум свой прекращают».
Дочь Веры сбежала из дома. Где она теперь – неизвестно. Старуха говорила с их мужчиной по телефону – тот отвечал медленно, сонно. Сказал, что девочка «уехала с мамой на море». Он произнёс это равнодушным, бесцветным тоном. Старуха не сомневалась: девочка одурманила отца и ушла на поиски матери. Значит, она должна быть где-то здесь, в местных лесах. Один на один с ифритом. Полная страха и злости.
Тревога отвлекала старуху от чтения.
«Много растений ядовитых появилось. Аконит, безвременник, пятнистый болиголов, красавка, белладонна, вороний глаз. Много, очень много за день выросло. Звери ушли дальше в горы».
Хлопнула входная дверь, занавески на окнах затрепетали от сквозняка. Она оторвалась от ветхих страниц. С вопросом глянула на вошедшего.
– Ничего. – Старик подошёл к изразцовой печи, рассеянно посмотрел на ветвистую иву, что была изображена на её боку.
– А скогсры? Ищут?
– Скогсры ищут. Деревья молчат. Онемели словно. Ни мамы, ни дочки.
Старуха встала, налила гостю чаю. Насыпала в пиалу изюма и кураги. Поставила на столик перед печкой. Старик задумчиво взял чашку, кинул пару засушенных виноградин в рот.
– Сотни лет земли эти были спокойны, – сказал он, – а сейчас, чуешь ты? Не только тис, не только Вера и дочь её. В лагере детском пропал ребёнок. Но мало этого…
– Чую, – перебила его старуха. – Всё в движение пришло. Порядок нарушен. И с каждым днём хуже становится. По капле, по маленькому шажку…
– Что это? – Он увидел на полу инструкцию.
– Инструкция ОпОРа твоего. – Старуха взмахнула листками.
– Не знал я, что у тебя есть такое.
– От бабки досталось. Все признаки налицо, что кто-то открывал разлом, Ахвал. Знаешь ли ты, кто это был и каким способом он мог это сделать?
Глава 3
Рэна
В корпусе после отбоя было тихо. Марта поймала себя на том, что думает теперь о начале смены как о чём-то непозволительно хорошем, почти запретном. Она лежала на спине, закинув руки за голову, слушала дыхания спящих Мишаевых и вспоминала, как впервые увидела в окно автобуса груду воды. Она была между деревьями, и даже над деревьями, и слева, и справа. Необъятная, слепящая.
Море! Какого оно было цвета – синéе неба! Марта смотрела и смотрела: как его так много, почему горизонт такой высокий? Мелькнул даже детский вопрос: почему оно не проливается? Восторг хотелось спрятать в кулак.
А поцелуй в макушку на выходе из автобуса? Это мгновение Марта смаковала, ставила «на повтор», как любимую песню в плеере. Казалось, что внутри постоянного движения дней оно застыло: она оборачивается и видит мальчишку, который надевает рюкзак. Он задел её затылок локтем, и именно это прикосновение показалось ей поцелуем. «Извини», – говорит мальчик. А она смотрит, смотрит, смотрит, и взгляд этот тянется до сегодня, до этого вечера, до её кровати. Брови двумя расплывшимися буквами «Л», улыбка как у Коли из «Гостьи из будущего»[12].
«Я Женя. Тимаев. Из боксёрской секции».
Директор «Агареса», Карл Степанович, суетился у автобусов с караваем, Нина Павловна из художественной гимнастики раздавала значки с изображением незабудок, кричала: «Сувенир! Символ лагеря! Чтобы пребывание здесь было незабываемым!» – но во всей этой толкотне Марта видела стриженый затылок, замусоленные тесёмки на серой спортивной кофте, светлые, едва заметные волоски на шее сзади.
Вот они идут на костёр в честь открытия смены, Марта ищет Женю: где он? В какой корпус поселили боксёров? А Мишка Холмов, самый зачипатый[13] пацан из их группы, спрашивает: «Ведьм жечь идём, да?»
Карл Степанович поджигает брёвна, выложенные в шалаш, пламя занимается быстро, сжирает щепки и газеты, ползёт изнутри конструкции, вырывается сверху. Вигвам теперь похож на вулкан. «Извержение!» – шепчет рядом Соня, и Марта наконец видит его: вон там, на скамейке, справа внизу. Женя поднимает глаза, и она быстро отводит взгляд. «Летний сезон девяносто третьего года в „Агаресе“ считается открытым!» – кричит их младший тренер Пашуля, и все хлопают.
Дверь в палату неожиданно распахнулась, прервав её воспоминания. Марта приподнялась на локтях и увидела прямоугольник освещённого коридора. Три серые фигуры стояли в проёме.
– Ну а куда её ещё? – голос Яртышникова звучал как из-под воды. – У нас все палаты заняты. В душевые, что ли, селить?
– Да, – осоловело и медленно ответил Пашуля, – из третьего корпуса никого не забрали… ну, после того, что с Гамаюновой…
Василий Викторович шагнул внутрь. Марта откинулась на подушку.
– Проходи, – сказал он. – Пустая кровать у окна.
Щёлкнула ручка, разговор вместе с шагами удалялся по коридору. На Сонину кровать легла незнакомая девочка. Они лежали друг напротив друга через проход. Марта посмотрела на неё. Та завернулась в одеяло по уши, и единственным не серым пятном в комнате были её рыжие волосы.
Марте захотелось до них дотронуться. Аккуратно, чтобы не шуметь, она вытянула руку и тихонечко погладила девочку. Лёгкий удар статического электричества кольнул её пальцы. Марта испугалась, что незнакомка тоже это почувствовала, что сейчас она поднимет голову и придётся с ней разговаривать. Но новенькая не шевельнулась.
Полине снилось, что она плывёт, отталкивая руками дохлых рыб. Двигаться тяжело, вязко, вода воняет. Её качает из стороны в сторону, она вылезает на берег и медленно ползёт, поднимаясь по лестнице, видит ободранные ступеньки и стены. «Мамочка, – Соня выбегает к ней из своей детсадовской группы, нарядная, лет четырёх, – смотри, я нарисовала тебе!» Она берёт в руки лист, неровно вырванный из альбома – клочья с одной стороны торчат зубьями. «Тут всего много, – Соня улыбается, обнимает её ноги, – и птички, и зверьки, посмотри. Ты принесла мне воды? Умираю пить хочу!» Полина рассматривает рисунок: похожая на палочку регулировщика берёза, вокруг – огненные листья, они не на ветках, а висят в воздухе. На верхушке дерева сидит птица, а внизу, на золотом ковре, змея…