Елена Рыкова – Однажды кажется окажется (страница 2)
– Тин! – шикнула на неё Марта. – Тебя мы слушали!
– «Нет, – ответил юноша и вдруг мерзко захохотал, открыв рот, полный жёлтых клыков, – чудовище из подземного мира – это я!» И, прежде чем девочка успела убежать, он превратился в ужасную змею с человеческой головой. Голова, клацнув зубами, откусила девочке руку. Девочка попала в больницу, там ей сделали протез. Она больше никогда не смогла играть на пианино, кататься на велосипеде и плавать. А по ночам ей казалось, что её протез похож на змею, которая хочет откусить ей голову, пока она спит.
Лизка включила свет, и девочки слепо заморгали.
– Зыкинско![6] – заулыбалась Марта. – Это вообще моя любимая игра: «однажды кажется окажется». Когда мы только в этот лагерь приехали, я представляла, что здание административного корпуса – это вокзал. Всё было похоже: башенка с часами, барельеф со стариком верхом на крокодиле. Я шла и воображала, что слышу шипение пара, который валит из-под колёс паровоза. А яблоня рядом с фигурой пионера с трубой похожа на человека с восемью руками: двумя он разминает спину, двумя тянется к небу, четырьмя – к земле. Деревянные трибуны на стадионе – на огромных длинных удавов-людоедов.
– Мартынк! В следующий раз вместе поиграем! – Лиза мечтательно смотрела в окно.
– Поосторожней, а то чудовище из подземного мира откусит вам головы! – усмехнулась Тинка. – Ну что, Гамаюнова? Ты одна осталась. Давай нам свою страшилку, потом бегом до ворот и спатеньки.
– Я мало какие знаю… – начала отпираться Соня, понимая, что перед натиском Мишаевой ей не устоять.
– Договор есть договор, – сказала Лиза.
Соня долго ворочалась в кровати, не решаясь заговорить.
– Начинай уже, – поторопила её Тинка.
Марте было жалко Гамаюнову: самая младшая из них – всего одиннадцать. Ей было тяжелее всех в «Агаресе»: кроссы, тренировки, ОФП[7]. Даже море Соню не радовало. Ей хотелось домой. Но «большие надежды» и новую ракетку надо было отрабатывать. Спортсмены не ноют.
– Жила-была женщина, – тихо начала Соня, – и было у неё три сына. Однажды послала она их в лес. Идут сыновья и видят: летит голубка, а за ней ястреб. Скачет колдун на коне, кричит: «Убейте голубку!» Поднял старший сын лук. Но не послушал он колдуна, убил не голубку, а ястреба. А голубка улетела. Разозлился колдун и превратил мальчиков в три дерева. Ждала мама сыновей домой, ждала – не дождалась. Пошла искать – пуст лес. Вдруг слышит: плачет её младшенький, ему всего четыре годика было. Смотрит – стоит дубок. И рядом ещё два, побольше. Поняла женщина, что это злой колдун её сыновей в деревья превратил. Стала она им воды носить, а как расколдовать – не знает. Тут прилетела к ней голубка, села старшему дубку на ветку, говорит: «Сними с себя все рубашки, отдай воде всё золото, что имеешь, и вернутся к тебе дети». Так женщина и сделала: нарядила дубки, выбросила в реку богатство своё, и превратились сыновья её обратно в людей, а голубка стала прекрасной принцессой, и старший сын на ней женился.
– И стали они жить-поживать, добра наживать? – уточнила Лиза.
– Так, – медленно сказала Тина, – это вообще никакая не страшилка, а детская сказка.
– Русская народная, – поддакнула Лизка. – Нещитово[8].
– Бежать тебе, Гамаюнова, до ворот.
– Девчонки, час ночи уже, – сказала Марта, – может, не надо? На зарядку не встанем.
– Ладно тебе, Март, спасибо. – Соня вылезла из-под одеяла. – Я с самого начала знала, что мне бежать.
Она вытянула из-под кровати чемодан.
– Девули, смотрите, любым моментом пользуется, чтобы красоту выгулять, – сказала Тинка.
Соня уже натягивала кофту поверх ночнушки.
– Холодно просто.
– С люрексом и Минни-Маус. Я б в ней спала не снимая, – сказала Марта.
– Гуд-бай. – Соня перекинула ноги через подоконник и спрыгнула на землю.
– Ты, главное, не дрейфь[9], мы тебя ждём. – Тинка свесилась из окна, чтобы проверить, нет ли кого из тренеров на улице.
Аллеи лагеря были пусты.
– Туда и обратно, делов на три минуты, – прошептала Соня и побежала.
– Яртышникова увидишь – закапывайся в землю! – шёпотом вдогонку крикнула Марта, и все засмеялись.
Соня не любила страшилки. Особенно когда Тинка рассказывает. Её истории всегда кончались хуже всех. Девочка сама согласилась с предложением чёрного человека. Человек забрал девочку и её сестрёнку. Этот человек стоял у Сони перед глазами: чёрное лицо как вырезанная из дерева маска. Потрескавшаяся кожа, рот растягивается и рвёт щёки на кровоточащие раны. Бесконечно долго падает на пол кукла, в которую играла ни в чём не повинная сестрёнка.
Она решила бежать тропинками, не высовываться на главную аллею. Но не потому, что не хотела попасться, а потому, что боялась статуй пионеров. Она и днём шла мимо них быстро, стараясь не вглядываться в гипсовые лица, оскаленные в хищных улыбках. Ночью их белые мучные тела светились в темноте чересчур ярко. И речи не было, чтобы приблизиться.
До ворот «Агареса» было недалеко – мимо второго и первого корпусов, где жили велосипедисты, ватерполисты и большой теннис. Она застегнула молнию на кофте до самого верха: пусть Мишаевы смеются сколько угодно, а ночью прохладно. Днём жара, вечером холод – июнь. Вот море и не прогревается. Кофту мама подарила, в ней не так страшно.
Первое время она бежала, потом перешла на шаг. «Агарес» лежал перед ней чужой и тихий. На стенд «Ими гордится лагерь» падала тень административного корпуса. Лица на фотографиях казались синими. Деревья высовывали из земли перекрученные корни. Ночной стадион освещался шестью высокими одноногими фонарями. Соня старалась идти тихо, чтобы хвойные иглы не хрустели под ногами. Её дыхание после бега всё равно казалось громким, заглушавшим остальные звуки: когда она двигалась, мир вокруг тоже оживал, кто-то шагал по параллельной дорожке, тянул к ней свои ветвистые лапы. Но стоило ей остановиться, всё стихало. Только море шумело вдали, а вокруг – тишина: ни ветерка, ни хруста.
На воротах висел большой замóк – садовник Ван-Иван, коричневый и мягкий, как картофелина к весне, навешивал его каждый вечер. Соня дотронулась до его ржавого бока, постояла, вглядываясь в темноту снаружи. Что-то белое, похожее на занавеску, мелькнуло за забором.
– Мама? – спросила Соня. Тут же одёрнула себя: дура.
Какая мама – здесь, ночью? Она в Москве, приедет только через двадцать дней. Возьмёт отпуск, снимет в Гурзуфе жильё, будут две недели счастья: только они вдвоём, море и книги. Никаких тренировок. И страшилок.
Маленький огонёк пролетел у Сони перед носом, опустился на травинку. Светлячок. Один за другим они загорались на лугу, начинавшемся сразу за воротами, – как лампочки на новогодней гирлянде. Соня вспомнила, что Дуглас Сполдинг[10] – мальчик из книжки, которую она недавно прочитала, – собирал светлячков в банку, чтобы освещать ими свою комнату. Она была почти влюблена в этого Дугласа – как он ходил с отцом в лес, как боялся, что стелющийся туман заберёт его младшего брата. У Сони не было банки. Но можно набить карманы. Марта даже от бабочек визжит, вот будет прикол, если напустить светлячков в палату.
Она протиснулась в щель ворот: сначала голова, потом остальное тело. Трава на лугу мерцала под кедами. Соня провела рукой по макушкам закрывшихся цветов, и волна светлячков взлетела в воздух.
– Обалдеть! – прошептала она.
Огромное чувство распирало изнутри. Волшебство! Вот бы кто-нибудь увидел в центре огненного вихря её руки, вздымающие сотни потрескивающих искр. Глупое желание. Вокруг никого не было. Но она всё равно обернулась, ища глазами зрителя.
На тропинке стояла девочка. Пухлая и невысокая, она была одета в белую блузку и белую юбку. На шее был повязан галстук, похожий на пионерский, но тоже белый. Волосы убраны в два хвостика, за ушами – банты. Девочка держала в руке бенгальский огонь, который горел чёрным пламенем. Соню бросило в жар. Ей захотелось повернуться и проверить, все ли статуи пионеров на своих постаментах, – главная аллея лагеря была хорошо видна отсюда, – но она не смогла отвести от девочки взгляд. Всё ещё надеясь, что ничего странного не происходит, Соня тихо сказала:
– Привет.
Девочка наклонила голову.
– У меня праздник, – голос девочки был похож на потрескивание костра, – пойдём со мной?
– Сколько прошло? – Марта так хотела спать, что слезились глаза.
– До фигищи[11]. Шестьдесят восемь минут. – Тина положила часы на тумбочку.
Лизка перевернулась с боку на бок: она давно спала.
– Я закрою окно? – спросила Марта. – Холодно.
– Ну всё, – решительно встала Тинка. – Я иду к тренерам. Что-то случилось. Общая легенда – мы спали, я встала пописать, а Гамаюновой нет. Лизона разбуди, скажи.
Она собрала длинную ночную рубашку в кулак и, шурша тапочками, вышла в коридор.
Вскоре Марта услышала тихий стук и звук открывающейся двери.
– Василий Викторович, – извиняющимся тоном говорила Тинка в гулкой тишине спящего третьего корпуса, – Соня пропала.
– Лизка, проснись, – Марта дотронулась до плеча девочки, – сейчас Яртышников придёт.
Вера сошла с ночного поезда, когда в голове зашуршал старухин голос: «Балам сбежал. Возвращайся!» Она ускорила шаг – по кромке моря, наверх к горам, вдоль забора спортивного лагеря.
Почти всю свою жизнь Вера исполняла договор, который духи леса заключили с теми, кто следил за равновесием. Много лет она удерживала ифрита в тисе и хранила тайну. Дерево исходило ядом, временами ствол его раскалялся, а цвет становился красным. Но ей всегда удавалось его подавлять. Все эти годы ежедневно шла её маленькая война и ежедневно она одерживала победу: ифрит оставался деревом.