Елена Рыкова – Однажды кажется окажется. Книга 1 (страница 12)

– Я видела мальчика сегодня, – прошептала Марта, – он говорил, что у него пропали родители.

– Расскажи. – Рыжая по-прежнему смотрела на неё. Марта попыталась моргнуть, но не смогла и продолжила:

– Он был безумен. Сказал: они потеряли сознание. Побежал за помощью. Когда мы вернулись, их не было. Он решил, что они превратились в камни. Там были две глыбы…

– Он не видел рыжую женщину? Ещё что-нибудь?

– Одет был странно. Про женщину – без понятия. И имя странное.

– Какое?

– Цабран.

Майя опустила глаза, зашептала, словно пересчитывала петли на невидимом вязании. Марта упала на подушку: кто-то, крепко державший её за виски, резко отпустил руки. Моргать было больно.

– Я что тебе, долбаный бандерлог? – спросила она. – Каа, заговаривающий ожоги[28]. Я уже почти боюсь тебя, слышь.

– Думаю, мне нужно с ним увидеться. – Майя снова смотрела на Марту. На секунду в её глазах мелькнуло то же безумие, что и у мальчика.

– Флаг тебе в руки – он пропал.

– И он тоже?

– Испарился, как только меня Яртышников застукал. Как с вешних яблонь дым.

– Что?

– У меня бабушка так говорит. Сначала орал как безумный. А потом – чпок – и нет его в помине.

Жёстко. Руки затекли. Сколько? Тридцать четыре руки. Мама принесла вёдра. Вода потекла, и множественные мои рты пили. Женщину рядом зовут Вера. Ей больно. Мне жёстко, а ей больно. Мы держимся мизинцами под землёй. Деревья шелестят: Балам сбежал. Вера хочет плакать, но кожа её идёт пузырями. Моей кожи нет, я хочу кричать. Рты мои под землёй. Я умирала от жажды. Но мама принесла пить. Другие люди ходят.

Мы связаны, часть большого круга. Но ни у кого из братьев нет мамы. У меня есть. Она спит у ствола. Ветер – приятно. Лохматое, большое. Собака? Есть такое слово? Слово?

Жёстко. Как жёстко. Мама мягкая, как снег. Но тёплая. Я хочу кричать. Я не хочу спать. Я выныриваю и снова сплю. Нет сил. Кто я?

Пошевелить ногами.

Что такое ноги?

– Мама! – голос Сони звучал внутри. Полина слышала его так, будто сама вросла в землю и там, в тёмном и холодном корневом пространстве, сплелась с дочерью. На этот раз Полина не бегала, не шевелилась, не искала источник звука. Она знала, что Рэна крик не услышала.

Полина ждала.

Рэна села на пенёк у костра, расправив юбку сарафана. Хорта, покрутившись, легла рядом, положив голову набок.

– От старшенького сына мне осталась-то, – сказала Рэна, любуясь палаткой. – Он как в семнадцать в Москву уехал, так редко мать вспоминает. Женился теперь, семья у него там… Внуки мои!

Полина смотрела на костёр.

– Рэна, послушайте, – вдруг спросила она, – зачем вы здесь со мной? Я же вам никто.

– Кто-кто-никто, – проворчала Рэна, – ерунда какая, а говоришь. Нас в семье десять было братьев-сестёр, и все друг за другом ходили… потом разлетелись… соколы ясные. А младший мой сынушка в семь лет ушёл. Совсем ушёл, только память о нём – без конца.

По краям поляны деревья росли невысокие, а вот за ними стояли старые ели, которые со скрипом покачивались в темноте, подслушивали их разговор. Полина увидела большую белую рану на стволе одной из них – след сломанной ветки.

– На даче у нас пруд был, – продолжала Рэна. – Море под боком, а тут лужа, тракторами выкопанная. Детишки там в жару кунались, а я пускала. Я усы клубнике обрезала – вот ведь дело, а? Где теперь та клубника – вся на компосте сгнила. Старший младшего не углядел – сам нырял. А там пеньки у берегов, где мелко. Раньше лес был. Трактор пруд вырыл, а пеньки корчевать не стали. Ванишка рыбкой прыгнул и головкой об этот пень… старший когда заметил – кто знает, сколько времени утекло… пять минут или пятнадцать. Вынули его, а он уже всё… Я клубнику обрабатывала, усы резала.

Рэна замолчала долгим горестным молчанием. Полина неловко приобняла её: плечи мягкие, тёплые.

– И как же я тебя брошу, у тебя тоже дитя ушло… отмолишь – назад вернётся. Не отмолишь – жить дальше надо. Жить надо, а одной быть не надо. Надо чтобы был рядом человек… Одной-то – сердце не выдержит, из груди выскочит, об камни разобьётся. Я Ванишку не отмолила…

– Рэна, Соня моя жива, – твёрдо сказала Полина. – Никто мне не верит, и ты не веришь, хоть душа у тебя добрая.

– Как же не верить, верю, – послушно ответила Рэна. – Молюсь за неё как за свою. Ты будь там, где нужно тебе, а я рядом буду.

– Мне очень жаль твоего сына, – прошептала Полина.

– Ель вон как пострадала, – Рэна показала рукой на дерево с раной, – это год назад шторм был. Ветер. Гроза. Вот так и я, Полиночка. Стоять стою, а рана на груди как тот след от ветки.

– Нет сил нет сил нет сил, – Полина снова услышала Сонин голос. Поначалу громкий, он сразу стих, – пои меня. Больше больше больше

Полина рванула к земле, вжала в траву ухо.

– А? Где? Что? – закудахтала от неожиданности Рэна.

– Нас тут двое, мама, – шептала Соня издалека, – и мы хотим пить…

– Как вызволить тебя оттуда? – закричала Полина. Оранжевые иглы остались в её волосах, когда она распрямилась. – Соня! Что мне делать?

– Пои пои пои пои пои, – неслось как трель жаворонка. Но не в небо – в землю. Звук саблей протыкал её.

Рэна посмотрела на Хорту:

– Кричит. Еду не ест, сном не спит, в волосах скоро чёрты заведутся. Говоришь, зачем я тут? А чтобы ты лесным духам душу не отдавала!

Полина стояла к ней спиной и не шевелилась:

– Да хоть бы и отдать не жалко, если это Соню вернёт.

– Зацепилась же за место, ты гляди. С землёй говорит, – Рэна снова обратилась к собаке.

Полина мелко дрожала, и Рэне показалось, что та плачет.

– Ну что ты, что ты. – Она грузно встала, начала было утешительную речь. Но посмотрела Полине в лицо и осеклась: та стояла посередине поляны и широко улыбалась.

Глава 6

Петя

Полину Олеговну они увидели, когда шли с завтрака. Она металась по главной аллее: тёмный бинт торчал из дырки на джинсах, волосы спутаны и давно не мыты. Марта с Лизой остановились в нескольких шагах: от Сониной мамы веяло кислым, тяжёлым запахом горя. Тина бросилась к ней.

– Я вас везде ищу! – затараторила она. – Я помогать хочу.

Полина рассеянно смотрела на Мишаеву.

– Тина, – сказала она неуверенно, будто вспоминала её имя, – мне нужен шланг для полива.

Тинка стушевалась.

– Полина Олеговна… – начала она, но женщина её перебила:

– Соня жива. Их там двое. Она хочет пить.

– Как здорово, Полина Олеговна!

Полина вдруг толкнула Тину. Девочка споткнулась о бордюр, пробежала по траве несколько шагов.

– Моя дочь стала берёзой из-за ваших игр!

Девочки молчали, не зная, что сказать. Тинка стремительно краснела, и Марта поняла, что Мишаева-старшая сейчас заплачет.

– А куда вы хотите шланг… тянуть? – наконец спросила Майя. Она единственная осталась спокойной и наблюдала за ситуацией как бы со стороны.

– Я вёдра ношу, – ответила Полина, – так много разве наносишь. Мне нужно. На поляну. На ту.

По аллее бежал Яртышников. Подошёл Ван-Иван:

– Дык запрещено шланг. С территории лагеря. И куда вы его подкрутите? Отседова он не дотянется.

Яртышников обнял Полину, как ребёнка, повёл в третий корпус. Она сразу сдалась, обмякла, съёжилась. Девочки долго смотрели, как идут по аллее, как исчезают за кустами две их скорбные фигуры.