Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 56)
– Это смерть? – спросил вдруг Цабран.
Соня покачала головой:
– Это Место. Вам нужно успеть. Иначе всё зря.
Марта распрямилась. Она внезапно поняла, что только они с Цабраном не поменялись. Разве что стали ещё больше похожими друг на друга.
– Прощай. – Она поцеловала Рыжую в чешуйчатую щёку.
– Прощайте. – Цабран тоже поцеловал. Воздух вокруг Весновых шёл серебряными нитями.
– Прощай, – Марта сжала Сонину руку. И добавила куда-то вбок и наверх: – Прощай, баб Мен!
Близнецы догнали родителей. Сергей бессильно опёрся о Цабрана. Марта держалась поодаль, чтобы родителям было не больно. Они и так выглядели слишком истощёнными и измученными. Бугу «вкатился» между ними, как горячее сердце.
– Ну что, на счёт «три»? – предложил Цабран.
Юна кивнула.
– Раз… два… – начал Сергей.
Марта обернулась. Соня приподнялась на локте, еле заметно кивнула. Голова Рыжей лежала у неё на коленях. Пролетова и Гамаюнова. Её девочки. Сёстры Мишаевы, баб Мена, Женька Тимаев, хмурая осенняя Москва, Битца, стеклянные панели спорткомплекса, ковёр над кроватью, позвякивающий буфет, её табуретка в кухонном закутке. Прошлая жизнь затягивалась тонкой плёнкой.
– Три! – прошептала она и посмотрела на воду, на её морщины и складки. Озеро было непрозрачным, как наваристый бульон. Ровные, повторяющиеся волны смятым шёлковым шарфом.
Первым прыгнул Бугу, и вода озарилась. Юна опустилась легко. За ней нырнул Сергей.
– Солдатиком или рыбкой? – спросил Марту Цабран.
– За руки, – ответила она, протягивая ему ту, светящуюся синими линиями.
Они шагнули вместе, одинаково вздёрнув плечами. Всплеска слышно не было. Ветер сразу утих.
– Задержав дыхание. Тихо и легко, – прошептала Соня и закрыла глаза.
Соня не знала, сколько они лежали, она не считала время. Время превратилось в воду, оно омывало её серыми жемчужными волнами, и его нельзя было подсчитать. Оно не шло куда-то, оно рябилось, оно волновалось, оно было совершенно спокойно. Оно было, и его не было. Время было точным.
Она не думала о том, что они так и останутся здесь, на странной земле, рядом с Местом. Она вообще ни о чём не думала. Корни её погружались в почву, голову окутывал сон – мокрым полотенцем, компрессом, она улыбалась: всё сделала, выполнила.
А что сделала? Что выполнила? Она уже не помнила.
Она не могла ни закрыть глаза, ни моргнуть, ни пошевелиться. «Я должна поднять Майю и куда-то идти». Но куда? Она не помнила, куда и зачем.
Сквозь расщелины она увидела шевеление. Рядом с ними опустилась то ли птица, то ли рыба в царской короне. Чёрная, как ворон, с шестиконечной звездой на одном крыле. Между перьев торчала рыбья чешуя. Птица схватила девочек игольчатыми лапами и вытянула из земли, как морковь. Куда-то поднялись. Полетели.
Стихи звучали в её голове как песня:
В комнате с большой ванной она вспомнила, что её зовут Соня. Когда они вылезли в музейный зал через разверстую пасть шестерёнки, она уже была обыкновенной девочкой. Рыжая рядом по-лисьи отряхивалась, свежая и бодрая, как ни в чём не бывало.
– Пошли, – сказал Соловей. – Мама ждёт. Она волнуется. Еле нашёл вас. Умница, что сообразила, – он показывал ей на синюю куколку.
Эпилог
(давным-давно, до всех событий)
лаз жутко болел, хоть его и крепко перевязали. Соловей с трудом залетел в Гнездо, свой несуразный дом на дереве.
– С днём рожденья, с днём ро… ужас-переужас, кто тебя так? – Из кучи награбленного добра вылетел Столас и сочувственно округлил зенки.
Тима не ответил. Водрузился на насест и смотрел на темнеющий лес.
– Эй, – ворокот примостился рядом, – а у меня для тебя подарок есть.
– Опять? – устало спросил Соловей.
– Ты не рад как будто, – сразу же насупился Столас.
Тима молчал. Он чертовски устал.
– Вот, – ворокот что-то протягивал.
Тима взял. Это была деревянная свистулька. Изображала то ли птицу, то ли рыбу, не поймёшь.
– На меня похожа, – пробормотал Соловей.
– А то, – Столас выпятил грудь от гордости. – Я старался. Это портрет. Смотри не потеряй, как кольцо. А то я сделаю вывод, что ты не бережёшь мои подарки.
– Спасибо. – Тима слабо улыбнулся. У него сильно болел выколотый глаз.
(1993 год, после всех событий)
Поехать на осенние каникулы в Гурзуф было хорошей идеей. Купаться уже нельзя, но не беда. Тут всё зелено, а в Москве уже – голо. И воздух тёплый. Остановились у Рэны, конечно.
Соня проснулась первой, выбралась из-под маминого бока. Осторожно обошла раскладушку, на которой спала Рыжая, глянула в окно. Часы на аптеке показывали шесть. Улочка пустовала. Соня залезла под занавеску. На деревянном полу было приятно стоять босиком. Нравился солоноватый сквозняк из форточки, невесомые поглаживания тюля.
На углу, возле домика с большим деревянным балконом, появились Соловей со Столасом. Значит, уже успели прогуляться. Соня прислушалась: внизу позвякивали блюдца. Она сгребла с табуретки свою одежду и, натягивая её на ходу, спустилась.
Рэна наполняла вазу для растрёпанных астр.
– Проснулась, жаворобушек мой, – проворковала она, не поворачиваясь от раковины.
Соня схватила персик.
– Твои ещё спят, пусть спят, а я тоже птичка ранняя, кашу вот поставила, молоко уж подходит.
– Всем доброе утро! – гаркнул Соловей, и Рэна подскочила.
– Где вы были? – Соня смотрела на Столаса, который ради душевного спокойствия Рэны притворялся совой.
– Чуть палец себе не хрястнула! Думала, вы спите. – Рэна поставила на стол тарелку с толсто нарезанным сыром.
– Навещали старую знакомую, – сказал Тима. – А её дома нет. И, судя по всему, давненько. Где Полина? – Он тоже потянулся к персикам. – Не проснулась ещё? Сонь, гляди, череп! – Тима тыкал в тарелку, которую поставила перед ней Рэна. Они с Соловьём играли теперь в эту игру постоянно: везде искали смешные рожи. Глазунья действительно была очень похожа на череп.
Луга неровно поднимались вверх, рябились волнами. Кто-то вдалеке жёг листья. По тропинке бежала собака, Соня подумала: Бугу! Невесомыми привидениями мелькнули рядом близнецы. Рыжая выглядывала кого-то в пожухлой траве. Тоже их? Старую скогсру?
За собакой шёл участковый – это была Хорта. Она бросилась к Полине. От вихляния хвоста собачью попу сносило вбок. Хорта поддела носом Полинину руку, лизнула в ладонь.
– Здравствуйте! – Вырин улыбался весь, даже фуражкой. – Очень рад! А вы – Сонин папа?
– Я не волшебник, а только учусь, но позвольте вам сказать, что дружба помогает нам делать настоящие чудеса![51] Тима Соловей, – одноглазый протянул Григорию руку.