Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 41)

Глава 12

По ту сторону

В последние дни они вообще не выходили из захламлённой роскошью квартиры.

Старик исхудал и полулежал на троне-табуретке в забытьи, водрузив ноги на одного из крылатых львов. Цабран не читал дальше книгу: то, что он узнал, потрясло его слишком сильно. Значит, он был потомком бергср. И, в какой-то степени, правнуком самого Ахвала. Они должны были перейти все вместе, но кто-то вовремя закрыл разлом. Видимо, Марта так же неугодна на этой стороне, как он на той.

Но почему родители ничего ему не сказали? Первые воспоминания были о маме. В детстве она постоянно носила Цабрана на руках. Говорила: «Какое же это счастье – дотрагиваться до тебя, обнимать». А глаза грустные-грустные. Или ему теперь, из сегодняшнего дня, так про глаза кажется?

А Бугу? Почему он был уверен, что Бугу купили ему на мышьем рынке? Судя по воспоминаниям Ахвала, Бугу был с его семьёй всегда, и сотворила его Селенит. Их с Мартой бабушка, с которой сестра всё это время жила в Москве. Цабран попытался вспомнить день, когда они с папой пошли выбирать домашнее животное. Он всю жизнь был уверен, что было именно так: года в три он попросил у родителей питомца, отец отвёл его на рынок, там он ткнул в Бугу и отказался без него уходить.

Цабран напрягался, пытаясь восстановить детали, пока не понял, что помнит не сам поход на мыший, а папин рассказ. Родители не хотели говорить ему ни о сестре, ни о бабушке-бергсре и поэтому сочинили байку о покупке Бугу.

Тело Цабрана, не получавшее никаких приказов уже довольно давно, сидело на нижней ступени трона. Слуги старика лежали возле него. Погружённый в размышления, дорвавшийся до тайны собственного рождения, мальчик не думал о том, что, если огонь ифрита совсем погаснет в этой странной сокровищнице, его ждёт смерть от голода и жажды.

Утром кто-то застучал в одно из высоких прямоугольных окон. Окна, кстати, были совершенно обычными: створки, форточки, батарея под подоконником. И не скажешь, что сокровищница. Цабран испуганно посмотрел: это был Волак. Раздетый по пояс, с тощими серыми крыльями, торчащими из лопаток, он просунул длинную руку в открытую створку и, раскачиваясь, пытался повернуть ручку. Наконец ему это удалось, и чернявый ввалился внутрь.

– Фуф! – воскликнул Волак, развязывая рукава чёрной кофты, которая висела у него на талии, и накидывая её на себя. Его небольшие крылья уже сложились каким-то диковинным способом на спине и стали совсем незаметны под одеждой. – Еле тебя нашёл! Ух ты, ничего себе! – присвистнул он, оглядываясь вокруг.

Цабран был жутко рад его видеть.

Сначала медленно, а потом вприпрыжку Волак оббежал весь зал. Что-то равнодушно обходил («семидесятые были очень скучными!»), что-то осторожно трогал («красивая штучка!»), у ваз, тех, что были огорожены колоннами, остановился и надул щёки:

– Домики наши! Узнаю-узнаю. Чьё всё это? – спросил он, прекрасно зная, что Цабран не может ответить. – Впрочем, не подсказывай! Угадывается почерк ещё одного моего братишки… Ох и затейливые они у меня! Смотри-ка, он даже половицы из дворца спёр!

Волак наклонился и погладил деревянные пластины на полу. Потом оглядел спящего Ахвала и Цабрана у подножия трона.

– И чё ему ещё надо? На месте Царя, – хихикнул он. – Слушай, если серьёзно, времени у тебя совсем немного. У старика что-то пошло не так, и он тебя тут голодом морит. А я ни напоить, ни накормить не могу, как понимаешь. Ну-ка, пригласи меня в свою каморку!

Не успел Цабран это захотеть, как Волак уже развалился в его кресле возле кровати.

– Узнал чё новенькое? – он кивнул на книгу, но ответить Цабрану не дал. – А я достал тебе, зырь! Тёмная материя! Сагибушка, золотце, дала. Обратного заклинания она не знает, но я и не надеялся, а вот тээм как-то собирает, навострилась. Говорит, ещё на той стороне научилась. Гений места, что ещё скажешь.

Волак тряс перед его носом тремя небольшими свёртками, наподобие тех, в которых пенсионерки продают семечки.

– Что это? – не понял Цабран.

– Это, брателло, спасение твоё, – расплылся в улыбке Волак. – Штуковина такая. В больших дозах оно, это… удачу приносит. Большую удачу.

Цабран заглянул в один из кульков. В нём что-то едва заметно переливалось. Будто вечерний воздух.

– И что с этим делать?

– Не знаю, – снова ухмыльнулся Волак. – Попробуй внутрь.

Цабран опять начинал беситься. Как ни старался он быть благодарным Волаку, каждое его движение, тембр голоса, каждое слово раздражали.

– Так что? – ещё раз спросил Волак. – Прочитал что новенькое?

– Нет, – хмуро ответил Цабран. И еле выдавил из себя: – Спасибо. За кульки.

Он долго смотрел внутрь свёртка. Маленький тёмный космос. В конце концов, он ничего не теряет. Речь идёт уже не о том, чтобы спастись от Ахвала, а о том, чтобы в принципе спастись.

«Наверное, стоит выпить», – подумал Цабран. Он внутри своей головы. У него нет тела. Он даже голода толком не чувствует. Просто понимает, что три дня ничего не есть – это как-то нехорошо. Если проглотить сейчас содержимое кулька своим тутошним, воображаемым ртом, ничего плохого не случится, даже если это отрава.

«Да и зачем ему меня травить? А Сагиба хотела бы – ещё в детском садике отравила бы».

Он закрыл глаза и залпом выпил. У субстанции не было ни вкуса, ни запаха. Сел на кровать и стал ждать. «Пусть мне повезёт».

И как только он подумал, мысль вспенилась, как волна. Цабран поднялся на её гребне, увидел свою каморку сверху. Руки и ноги его начали расти, голова закружилась от странного чувства: будто он вдевает себя в собственное тело. Тело, резиновое, неподатливое, нелепый космический скафандр, оказалось ему как раз.

На секунду он почувствовал его тяжесть, усталость от долгого сидения без движения, напряжённость затёкших мышц, крепость костей, боль в висках – всё то, о чём он успел забыть, от чего отвык. Ему захотелось шевельнуть головой, огромной, непривычно тяжёлой, но от попытки стало темно и слабо, и он упал в обморок.

Все дни, пока Балам насыщался – в городе и в лесу, – Ламия сидела возле них. Юна и Сергей. Племянник со своей женой. Сын Селенит. Отец проклятой девчонки, лишившей её глаз. Они лежали в траве. Поначалу их охраняли, но после всей этой беготни с Урсой ситуация изменилась. Мариды либо спали на посту, либо просто уходили по своим делам. Вчера и вовсе никто не явился. Ламия серебряной змейкой дежурила в траве.

Она знала, что Селенит не бросит сына. Сестра перевернёт все библиотеки, отыщет все нужные ингредиенты, из-под земли достанет тех, кто сможет ей помочь, пойдёт на любые жертвы, заключит любые сделки. Но вернётся сюда с планом спасения.

Ламия не собиралась оставлять сестре жизнь. Селенит должна умереть, как умер предавший её Бильга. Но сначала сестра увидит, как умирает самый дорогой ей человек, – так же, как смотрел Бильга на смерть Энкубы.

Мечты об этом были сладки настолько, что Ламия не чувствовала голода. Пока Балам пропадал, она подползала к Сергею и, шипя, разговаривала с ним.

Монолог Ламии

Привет, Серёжа, скучал? Тётушка твоя приползла, вернулась к тебе, хоть вы и вышшшшшвырнули меня, отказались знаться. Ну ничего, ничччччего, и ты, и мать твоя получите по заслугам, скоро, очень скоро…

Жёнушка в траве лежит, недвижная, бессильная, красивая, как идол, как статуя богам. О, мы были когда-то богами, пока старик всё не испортил. Нам поклонялись, нас боялись. Сестра моя научилась создавать жизнь… Нет, не тебя, дорогой племянник, она сотворила прекрасных, божественных существ. Буэра, Небесного быка, Хорту. Они завораживали, они восхищали. Они всегда стояли на нашшшей стороне, на нашшшей защщщщите, бык погиб за меня, а тут вдруг Хорта, она… напала, защищая каких-то людишшшшшек…[45] Предательница, предательница. Предали, все меня предали. Ну ничего, ничего.

Старик схватил, хотел отдать скогсре – смекнул, что она иссохнет, если убьёт. У него планы на близнецов, племянничек, на Цабрана и на Марту, и думал он, что если от одной из нас, своих приёмных дочерей, чужими руками избавится, то со второй легче справится. Ахвал думал, я встану за твоих деток, защщищать буду… ну, со стариком мы ещё разберёмсссся, разберёмсссся. Вместе с Баламом разберёмся, у нас обоих на него зуб имеется.

А я что, я просто хотела есть. Этот голод… вам не понять меня. Он скручивает изнутри, он ломает кости, он иглами протыкает желудок. Сестра пыталась приучить меня есть человеческую еду – моя глупая, слабовольная сестра. Она всегда раболепно унижалась перед ними… перед этими людишшшшками. А это всё равно что рыбак заискивал бы перед рыбами и хотел стать рыбой.

Глупые, слабые, с короткой хрупкой жизнью – редко кто может пережить хотя бы один век, – не умеющие менять форму, ничего не смыслящие в камнях… Что нашла она в них? Почему запретила мне охотиться, встала на их сторону?

Мне никто не может запретить охотиться! Человеческие дети, сладкие, ароматные, манящие. Катя? Катя – исключение. Шшшшш! Не смей говорить про неё! Катя сказала, что я ей друг, мне никто так не говорил. Даже Бильга… будь он проклят, как я любила его!

Но сестра… Селенит… Лунное имя, лунное создание, тебе ведь жена и близнецов родила в день весеннего солнцестояния, всё в честь неё, всё ради неё… Эти цепи! Как жгли они, как лила я слёзы! Родная сестра. Как могла она приковать меня в пещере, как могла она, рождённая со мной в одном гнезде, променять меня… меня! На всех вас!