Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 39)
– И отчего?
– Раздавлен сжатием! Представляете? Льдины давили, давили на его бока, пока один борт не лопнул.
– То есть можно сказать, что «Челюскин» погиб от медленного льда? – уточнил Столас.
– Идём! – Кот-Книга потёрся о Сонину руку.
Они шли по земле, и вокруг них был воздух и простор.
– Столас! В том стихе, что ты мне показал, говорится о пароходе «Челюскин»? Вот это четверостишие: «Из гибели воздвиглись вдруг сто улиц в городах, а звания геройские – из медленного льда». Это ведь про него? Он утонул из-за медленного льда, ты сам мне подсказал, а если бы не его гибель, в честь челюскинцев не назвали бы улицы и, может быть, звания Героя СССР тоже бы не было. Я верно говорю? Я разгадала?
Кот-Книга шагал вперёд.
– Ты же специально подсунул мне энциклопедию, раскрытую именно на этой странице?
Он даже не обернулся.
– Но всё равно я не понимаю, что это даёт… «Челюскин»… четвёртое октября… уже скоро, кстати.
Несколько снов подряд они брели по плешивой пустыне. Вдалеке торчало нечто вроде огромной ванны, выложенной изнутри осколками. Шли долго. Дул ветер, не было ни холодно, ни жарко. Соня с трудом переставляла ноги: воздух казался тяжёлым и вязким, плотнее воды. Кот-Книга бежал трусцой, пружинисто, легко. Часто обгонял её, останавливался и ждал. Наконец они приблизились к «ванне». Соня задрала голову: огромное корыто нависало над ней, как многоэтажный дом. Посередине темнела дыра.
– Зачем тут зеркала? – спросила она.
– Это то Место, из которого идут лучи, – объяснил Столас, но всё равно было непонятно. – Миллиарды лучей. И ты есть на конце одного из них. Те, которые попадают на мембрану, преломляются. Но бóльшая часть светит прямо.
– А что там за темнота посередине?
– Это не темнота. Это дверь. Это дно. Это начало.
За короткую ночь перед вылетом Марте почти не удалось поспать. Она вертелась на кровати, в голове больно роились мысли – будто кто-то медленно вкручивал шурупы в виски. Родство с существами, которых она считала чудовищами, почему-то не пугало: пожирать маленьких детей её никогда не тянуло. Бергсры, мариды, скогсры и сьоры, в конце концов, мало чем отличались от людей. У каждого из них была свободная воля и право выбора.
Умение превращаться в змей и ящерок даже привлекало: когда Марта подумала, что, может быть, в будущем бабушка научит её этому, она улыбнулась. А вот в том, что Цабран в беде, она уверилась окончательно. Один,
Она старалась думать и о родителях, о том, что бабушка права: чтобы Ахвал не смог открыть разломы в Москве, ей нужно убраться подальше. Родителей она видела только один раз – парализованными, будто спящими. Их никогда не было у неё, и она привыкла думать, что это родители Цабрана. Ей было сложно поверить, что они и её родители тоже, что её папа – баб-Менин сын, которого она любит и по которому тосковала девять лет. Может быть, так же сильно, как сама Марта по Цабрану.
Если есть хоть малейший шанс на их спасение, им надо воспользоваться. Если у бабушки всё получится, у неё будут живые, настоящие мама и папа. Она сможет их обнять. И вместе они придумают, как вызволить Цабрана, обязательно придумают. Во всё это поверить было труднее, чем в умение превращаться в ящерок.
Здание аэропорта походило на огромную буфетную полку со стеклянными дверцами. Народу внутри было мало: кто-то спал на полосатых тюках, кто-то сонно смотрел на табло, цифры на котором щёлкали и крутились, меняясь раз в минуту. Круглые часы показывали без пяти шесть. Они встали в небольшую очередь к стойке регистрации.
После бессонной ночи болела кожа, лямки рюкзака натирали плечи. Через стекло Марта смотрела на голубой толстомордый автобус, который пригорюнился у входа. «Аэрофлот» и крылатые серп и молот на белой полоске сбоку. Такие же, странные и крылатые, они были на огромном плакате над стойками: улыбающаяся стюардесса, белокурые волосы, букетик роз в руках, показывает на широкий пляж у себя за спиной. Над пляжем возвышаются панельные дома – ну прям как у них в Чертаново. И надпись: «Самолётами “Аэрофлота” – на курорты Крыма и Кавказа».
«Да уж», – обречённо подумала Марта.
– Баб Мен, – спросила она негромко, стараясь, чтобы люди спереди и сзади не услышали, – а почему, если я и бергсра тоже, ну, частично… Почему у меня смарагдовы очи, как сказал Ахвал? Ну, изумрудные. Такие, что бергср побеждают. Это ведь из-за меня Ламия ослепла.
Бабушка была сосредоточенна, паспорт и свидетельство о рождении были у неё в руках, в шершавом пакете: теперь Марта знала, что ей не доставило бы сложностей превратиться в змею или ящерку и попасть на самолёт без всех этих формальностей, но также и то, насколько бабушке важно вести себя как люди и соблюдать правила. Баб Мена отвлеклась на секунду, глянула внучке в лицо:
– Что я могу сказать, душа моя? Ты необычная девочка. Вы с братом весьма необычны.
После слов «вы с братом» Марте захотелось задать следующий вопрос: если им всё удастся, они откаменят родителей, спасут Цабрана, справятся с Ахвалом, то что дальше? Как они будут жить, если им с братом нельзя находиться
Но она не стала его задавать, а просто подвинулась ещё на один шажок в очереди.
Они поставили на ленту бабушкину сумку, Мартин рюкзак сдавать не стали.
– Это ручная кладь, – сказала баб Мена, и девушка в пиджаке болотно-военного цвета приклеила на его лямку длинную бумажку, свёрнутую каплей. В голосе бабушки была неприкрытая гордость оттого, что она умеет к месту пользоваться современными словечками.
Сумка поехала девушке за спину, повернула, плюхнувшись на бок, и исчезла за шторкой из чёрной резиновой лапши.
Тёмные, просторные внутренности аэропорта съедали их. Несколько поворотов, лестница, и вот уже вдали видны кабинки паспортного контроля. После них нельзя будет повернуть назад, никто не выпустит. Бабушка подошла первой, просунула в щель документы. Сонный милиционер вглядывался в её лицо белёсыми глазами. Марта отступила на шаг. Он повертел в руках печать, но передумал её ставить.
– Паспорт-то у вас не заграничный, – как бы оправдываясь, сказал он. – Никак не разберусь с этими правилами. Проходите.
Бабушка ушла за турникет.
– А что за свидетельство? – крикнул милиционер ей вдогонку. – С вами ещё кто-то есть?
Но Марта этого уже не слышала. Изо всех сил она бежала по скользкому залу вылета к эскалатору вниз.
Она бежала, и всё рябило в глазах. Казалось, что бабушка догоняет её, даже послышались окрики, звук бьющегося стекла. «Она разбила банки с зельем», – с ужасом обернулась Марта. От резкого движения закололо в боку. В зале вылета по-прежнему царила полусонная тишина. Её никто не преследовал.
Марта увидела, что толстомордый автобус закрыл двери и поднакренился уезжать. Она рванула к нему:
– Извините, вы до города?
Села на сиденье у окна, жёсткое и неудобное. В автобусе пахло соляркой, железнодорожным вокзалом, а вовсе не аэро-портом. Лицо горело от бега, на носу и над губой выступил пот, шея была мокрой, как после душа. «Зелье действует всего три дня. Хоть бы она летела, не стала возвращаться за мной».
– Бабушка, – шептала Марта, прикрыв глаза, пока автобус выруливал к трассе, – езжай в Крым, спаси моих родителей, умоляю. Обо мне не беспокойся, мне нужно быть здесь, я должна, я должна…
…из открытого окна дует, и Татьяна Сергеевна, физичка, что-то бубнит за кафедрой, глаз не видно из-за отблесков очков, но подбородок задран вверх: она всегда смотрит в потолок, когда класс её не слушает. Марте скучно, она без сменки, в огромных бабушкиных сапогах из змеиной кожи, она поднимает руку:
– Можно выйти?
В коридоре ещё холоднее, гулко и темно, как в пещере, и сапоги уже не сапоги, это её голые ноги, вернее – хвост.
– Порезалась? – спрашивает она у Оли Междус.
Оля Междус, одноклассница, сидит на корточках в углу пещеры и плачет.
– Нет, это гранатовый сок, – отвечает она.
– Гранатовый сок, гранатовый сок, – множество ящерок эхом разносят звук по стенам.
– У меня умер брат.
– Брат? – удивляется Марта, и что-то шевелится в голове. – У меня тоже был брат, – с сомнением говорит она, – кажется… Но он куда-то делся. Его сейчас нет.
– Тебе кажется? – злится Оля. – А это точно? Дважды кажется окажется – вот что это всё!
Смутные воспоминания – без лица, имени и голоса – что-то вроде плесневелых дачных журналов. Брат… где-то он был. А может, не было? Я всё придумала? Нет, что-то было. Тоже умер? Он просто ушёл. Нет, уехал в другую страну. Улетел, сам так решил. Ему не захотелось быть здесь, с нами, со мной, он не любил этот город, нас не любил, никого не любил. Он выбрал что-то другое. Да-да, он всё сделал сам. Его нет, его забыли, потому что он сам забыл раньше остальных.
И ужасное детское горе разлилось по всему сну.
– Смотри, у меня питомцы, – Оля раскрывает походный рюкзак зелёного пыльного цвета, а там, как в аквариуме, плавают длинные серые рыбы. Угри. Оля любит их. А брат никого не любил. Как страшно.
– У меня тоже был питомец, – отвечает Марта. – Он светился. Его звали Бугу.
Ой нет, это же не у меня, не у меня, это у брата был питомец, какое же было у брата имя? Какое лицо? Какой голос? Она силится вспомнить, видит белую футболку, вот ворот, из ворота растёт шея, длинная, тонкая, она тянется и тянется, и, чтобы увидеть лицо, нужно задрать голову. Но вместо лица – блин, плоский, стёртый. Ничто. Пустота.