Елена Рыкова – Дважды кажется окажется (страница 23)
На книжных полках пошебуршало.
Тима бросил на комод ключи. Доплёлся до кресла в «библиотеке».
Столас спорхнул ему на колени, покрутился, устраиваясь, заурчал:
– Ну как?
– А! – Тима почесал ворокота за ухом. Тот зевнул со звуком скрипучей двери. – Что ты тут делал? Изобрёл свой рожабук?
– Приходилось беречь энергию. Ты мне оставил очень мало еды.
Соловей оглядел Гнездо. Тряпки повсюду, на полу валяются книги. Кухонные створки распахнуты, в отсеке с печеньями – перевёрнутые банки. Как и ожидалось.
– Убираться будешь сам, – сказал он.
– Опять двадцать пять, – нахохлился Столас. – Мои лапки, – он сунул одну, куриную, Соловью под нос, – не приспособлены для грубой работы. Вот когда мы жили во дворце…
– Ой, не начинай! – перебил Тима.
– Что там Букрябов Ахвал? – Столас послушно сменил тему.
– Старуха скогсра говорит, остался
Столас на миг перестал урчать, но под ласки подставлялся: тёрся об руку лбом, подсовывал для поглаживаний уши и подбородок.
– Ничего хорошего, да? – спросил Соловей.
– Сам знаешь, – промурлыкал Столас, не открывая глаз.
– Балам, Ахвал. Самые опасные ифриты начали выкидывать коленца.
– А я тебе говорил, кольцо не выбрасывай.
– А! – Соловей отмахнулся. – Без него разберёмся.
– Ну посмотрим, посмотрим. А девочка? Второй двусторонник?
– Уехала в Москву. Надо её навестить.
– Правильно-правильно, – ворокот задрал голову, давая почесать грудь. – Если я прав, то старик ифрит уже
– …жди и тут разломов, – закончил за него Тима. – Смотри, урчалку натрёшь.
Он спихнул Столаса с колен. Тот, чтобы не упасть, неуклюже распустил крылья.
– Ноги затекли. – Соловей прошёл на кухню и полез за чашкой.
– Расстроился, что я про кольцо вспомнил? – ворокот заискивающе скакал позади. – Мне вот тоже до сих пор обидно, если хочешь знать. Как тебе что-то дарить, если ты всё теряешь?
– Я не терял твоё кольцо. И не выкидывал. Я его уничтожил. Столько власти – это слишком опасно.
– Бу-бу-бу бэ-бэ-бэ, – Столас передразнил его, скривив рот вбок. – Вот и пожинаешь теперь плоды всю оставшуюся жизнь… Скитаешься, разбойничаешь, глаз выкололи, в конторе этой мерзкой служишь… всё твоё добро Гасиончик
– Не нужно мне добро это, сам знаешь. Вот Гнездо – другое дело. Гнездо я люблю.
– Ты странный – жуть. Юродивый. – Ворокот любовно смотрел на своё искажённое отражение в стене из стеклоблоков.
На полке было пусто, лишь что-то блеснуло в глубине. Тима дотянулся, уколол палец, достал на ладонь. Небольшой тёмно-синий осколок.
– Ты что, разбил мою любимую чашку? – Он поймал себя на том, что копирует интонацию Зейнеп.
– Случайность, – Столас прижал уши. – Не надо было её на край ставить. Я потом прибрал.
– На край чего? Она за закрытой дверцей стояла!
– Я дверцу открыл, она сразу на меня – бах! Еле успел увернуться, так бы она мне голову проломила. Ты её специально на самый край поставил, чтобы как ловушка. Мина замедленного действия.
Соловей уставился в стену. С кафельного фартука на него смотрела морда: два скола плитки – насмешливые глаза, волнистая трещинка – рот.
– Что-то ещё там в Крыму случилось, что тебя беспокоит. – Столас расхаживал по обеденному столу как ни в чём не бывало.
Соловей вздохнул.
– Демерджи кто-то сильно искалечил, – сказал Тима, – кто-то из ифритов.
Столас перепрыгнул на столешницу и по-совиному вывернул голову, заглянув Соловью в глаза своими жёлтыми кошачьими:
– И ты думаешь о том же, что и я.
– Должна контора об этом знать, как считаешь? – спросил Тима.
Громыхнула калитка, залаял Бобик, Вырин понял: Рэна. Он курил на кухне, поглаживая Хорту, он устал за день и хотел побыть один. Как бы объяснить ей, чтобы ходила пореже? Сейчас за спиной послышатся её шаркающие шаги. Ну, может, хоть чего-нибудь вкусненького принесёт, в холодильнике шаром покати. Вырин напрягся в ожидании, не оборачиваясь.
Рэна не появлялась. Тишина. Он посмотрел на Хорту. Собака ответила ему тревожным взглядом, спрыгнула с кухонного диванчика. Она очень быстро росла, была уже размером с небольшого медвежонка.
Вместе они вышли во двор. Поднялся сильный ветер. Лампа раскачивалась над крыльцом. Глаза Хорты в темноте отливали красным. Вырин мельком подумал, что у той, первой Хорты были точно такие же.
– Рэна? – негромко позвал он.
Никто не ответил.
Ему захотелось, чтобы Хорта пошла вперёд, но она стояла на крыльце неподвижно. Григорий спустился по ступенькам во двор. Он был небольшим: посередине – груша, под ней – обеденный стол, три стула. Вытоптано, выжжено. Сбоку сарай.
Рэна застыла возле калитки. Ветер колыхал её сарафан, хлопала юбка. Жидкие волосы собраны в хвост, в руках – сумка (очевидно, с гостинцами). На лице горели красные губы. Перед ней стоял Бобик и вилял хвостом.
– Рэна, что? – спросил Григорий.
Она показала пальцем. Уличный фонарь светил Вырину во двор, делая шерсть собак серебристой. Тень Бобика падала на косую стену сарая. Григорий проследил взглядом: то, что должно было быть собачьим абрисом, топорщилось и мерцало, чудовищно искажаясь. Будто бы Бобик был не дворнягой, а львом. Львом с торчащими из головы во все стороны козлиными ногами.
Хорта подошла к Бобику и потёрлась носом о его нос. Они всегда так делали: нежность, несвойственная собакам. Вырин моргнул, и тень исчезла.
С первой же минуты Соловей понял, что время неподходящее: дверь в кабинет Гасиончика приоткрыта, секретарша Леночка растрёпана и будто бы не в себе.
– Могу я пройти к Валерию Гавриловичу?
Леночка пролепетала не ему, а плану эвакуации при пожаре, висящему на стене:
– Присядьте. Подождите.
Соловей послушно присел. Люди, сновавшие мимо него прямиком в кабинет, разрешения у Леночки не спрашивали. Под мышками у них сплошь торчали папки на тесёмках, а из кабинета, стоило им зайти, нёсся взволнованный разговор на повышенных тонах.
Тима прикрыл глаза, наслаждаясь этим словосочетанием. Повышенные тона. Обалдеть. Можно же было подумать просто: крик. Ор. Нет же, он подумал вот так. Как из инструкции номер шесть дефис эн восемь. «ОпОРа захватила мой разум. Гаврилович, Гаврилович, Гаврилович. Никаких горилл, Тима, ладно?»
На улице с утра лил дождь, Москва отдавала жестяным привкусом. Ливень посбивал первые жёлтые листья. Из окна приёмной виднелась будка постового на перекрёстке, похожая на стакан в подстаканнике, вся в пыльных подтёках.
– Тимофей? – На пороге стоял Гасионов, отливая синюшной кожей. – Заходи.
В кабинете были закрыты все окна, и оттого духота. На столе разбросаны те самые папки. Тесёмки развязаны, и оттуда, как из-под пол банных халатов, нижним бельём торчали служебные записки, схемы, какие-то списки. Соловей заметил чертёж: что-то типа множества бочек, соединённых трубами сверху и снизу. Гасиончик быстро прикрыл его рукой.
– Я отчёт принёс, – Тима вытащил из внутреннего кармана джинсовки сложенный вчетверо листок.
Гасионов посмотрел на него непонимающе.
– О поездке, – уточнил Тима. – В Крым. Мне теперь нужно поставить девочку-двусторонника, оставшуюся
– А, – вспомнил Гасиончик. – Да, конечно. Положи вот сюда.
Соловей кинул листок на стол. Он сразу же затерялся среди других бумаг.