Елена Рыбакова – Вкус украденного детства: блинчики с солью и сахаром (страница 2)

Войдя внутрь, ты попадала в иной мир. Тот самый, где пахло не щами и пылью, а новым пластиком и несбыточными мечтами. Полки. Много-много полок. Они уходили вдаль, как ряды солдат на параде, только вместо автоматов они держали на руках счастье. Куклы. Одинаковые, как сестры-близнецы, они занимали целые стеллажи. Здесь стоял полк Маш, там – батальон Алёнок, чуть дальше – взвод кукол-мальчиков (которых я, будучи девчонкой с четкими приоритетами, принципиально игнорировала – зачем мне кукла, с которой нельзя обсуждать наряды?).

До верхних полок дотянуться было невозможно. Это было царство недосягаемого, элитный сегмент рая. Я просто ходила между этими коридорами мечты, тихо сходя с ума от восторга. В моей голове разыгрывались целые спектакли: вот эта кукла будет жить в замке из коробки, вот с этой мячик мы будем гонять во дворе… Всё это было моим. Виртуально. Бесплатно. Идеально.

Потом появлялась мама – добрая фея с ограниченным бюджетом и ещё более ограниченным терпением. «Ну что, Алёна, выбирай». И наступал самый сложный интеллектуальный и эмоциональный кризис моих пяти лет. Сделать выбор! Это все равно что на вопрос «кого спасешь, тонущую Мону Лизу или трех котят?» ответить нужно за десять секунд.

Я медлила. Раздумывала. Взвешивала эстетические достоинства Маши против практичности надувного круга с русалкой. А мамино терпение было исчерпаемым ресурсом, как бензин в «Жигулях» в очереди на заправке. Если я слишком долго медитировала над полкой, фея превращалась в прагматичного снабженца. Она хватала ближайшую к кассе игрушку (часто ту самую, которую я точно не хотела) и решительно направлялась к выходу.

После пары таких уроков рыночной экономики я усвоила главное: нерешительность карается приобретением фантастически бесполезной хрени. А потом ещё и спросят, с неподдельным интересом глядя в глаза:

– Алёночка, правда же мы тебе отличную новую игрушку купили?

Слово «хрень» я тогда, конечно, не знала. Зато отлично знала слово «надо». И была приучена давать социально ожидаемые, сладкие ответы.

– Конечно, мамочка! – звенел мой голосок, в то время как внутренний голос орал что-то нецензурное. – Спасибо большое! Она замечательная! (Боже, какая же это лажа…)

И мы уходили, нагруженные сумками с гречкой, тушенкой и одним маленьким, сомнительным счастьем в целлофане. Но это все равно было счастье! Потому что это было мое, купленное, выстраданное.

Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать: игрушек в детстве у меня было много. Очень много. Пока однажды пьяный отец, в рамках строительства параллельной личной жизни, не отдал большую часть этой армии детства дочке своей пассии. Но это… это уже совершенно другая история. И другая боль. А в «Досуге» пахло пластиком и надеждой, и выбор всегда, в конечном счете, был за мной. Пусть и под давлением обстоятельств и материнского тайм-менеджмента.

Третья сестрёнка. Новости

Мама вдруг стала большой. Но по-настоящему большое всегда кажется чем-то обыденным, пока кто-нибудь не ткнёт в него пальцем. Так и тут: я привыкла к её округлившемуся животу, считала это новой, немного странной версией мамы. Пока однажды она не застряла у подъезда с нашей соседкой, той самой, что пахла «Красной Москвой» и бесконечным любопытством.

«Ой, Полин, кого ждёшь? – с таким видом, будто только что расшифровала государственную тайну, выпалила соседка. – Мальчика? Девочку?»

Мир снова пошатнулся. Оказывается, мама не просто «стала большой». Она что-то «ждала». Как почтальон – посылку. Как мы – мороженое.

УЗИ тогда не было, пол ребёнка был самой интригующей лотереей. Мама, подхваченная всеобщим ажиотажем, стала перечислять приметы: «Форма такая-то, тянет на солёненькое… Да уж точно мальчик будет!» В её голосе звучала надежда. А в моей шестилетней голове щёлкнул важный вывод: скоро в доме появится ещё один человечек. Конкурент за колени, игрушки и внимание.

Разговор мамы с соседкой длился изнывающе долго. Я успела устать, похныкать, попытаться влезть в диалог и окончательно понять, что пока в мамином животе зреет новая жизнь, я для мира стала невидимкой. Наконец, удовлетворив своё любопытство, соседка умчалась по своим делам, оставив в воздухе шлейф духов и неразрешённых вопросов.

По дороге домой я не выдержала:

– Мама, а где ты братика-то возьмёшь?

Логика была железной: раз «ждёт», значит, где-то заберёт. Мама, не моргнув глазом, выдала гениальную, с точки зрения педагогики 80-х, отмазку:

– В магазине.

Мой мозг, воспитанный на походах в «Досуг», мгновенно нарисовал картину: длинные стеллажи, а на них – ряды одинаковых голеньких малышей. С бирками. «Мальчик, 3 кг», «Девочка, 3500 гр». Мама неспешно проходит вдоль полок, придирчиво щупая упаковку и сравнивая модели.

– Ты хорошенько выбирай! – серьезно наказала я, уже представляя, как отговариваю её брать того, который смотрится кривовато.

Потом наступила памятная пятница. Из садика нас с Катькой забрал не мама, а папа. Впервые в жизни! Это было настолько же странно, как если бы тебя домой повёл говорящий волк из сказки – вроде знакомая фигура, но контекст повергает в ступор.

Он привёл нас в тихую, пустующую без мамы квартиру, постоял перед нами и выдал новость, как повестку в армию:

– Мама сейчас в больнице, скоро вернётся. У вас сестрёнка появилась.

И, словно считая информационную и эмоциональную нагрузку исчерпанной, вручил нам утешительный приз – пачку мармеладок «Матрёшки». А сам удалился на кухню – праздновать появление дочки с друзьями.

Мы остались сидеть тихо на фоне пьяного веселья, разжёвывая липких сахарных матрёшек. Сестрёнка. Не братик. Из больницы, а не из магазина. Мамы нет. Папа веселится за стеной. И в роли главного объясняющего и утешающего лица выступает мармелад. Вот такие новости. Вот такая, блин, пятница.

Первые блинчики

Празднование появления ещё одной дочки у папы с друзьями было долгим и шумным. На нас, двух мелких девчонок, никто не обращал внимания – что было, в общем-то, подарком судьбы. Мы с Катькой болтали, ели мармеладки прямо в постели, пачкали простыни липкими пальцами и в конце концов просто рухнули в сон, как два уставших котёнка.

Проснулись мы поздно. В квартире стояла та самая, звонкая, давящая тишина, которая бывает только после бурного потопа. Мы побродили по дому и выяснили главное: мы одни. Совсем. Дверь была заперта на замок. Ну, и ладно. Сели играть.

Потом захотелось есть. Пошли на кухню. Картина открылась эпическая: горы грязной посуды, пепельницы, переполненные окурками, и идеально пустой холодильник, сияющий холодом и безысходностью. От этого зрелища есть захотелось ещё сильнее.

Тут сработала безупречная детская логика. Две девочки шести и четырёх лет на полном серьёзе решили: надо убраться. Потому что если станет чисто, то папа обрадуется, придёт и нас накормит. Логично же? Мылись, скребли, вытирали. Есть от этого хотелось уже просто очень сильно. А папы всё не было.

И тогда я вспомнила. Вспомнила, как мама водит венчиком по миске, как шкворчит масло на сковороде, как подбрасывает кружок теста. Я решила сделать блинчики. Здесь читатель должен положить палец на строку и помнить: мне шесть лет. Рост – чуть выше столешницы.

Шестилетний, неопытный, но полный отчаяния и решимости шеф-повар действовал по памяти:

Взяла самую маленькую кастрюльку.

Насыпала туда немного муки (снежное облако окутало всё в радиусе метра).

Долила воды прямо из-под крана.

Всё энергично перемешала. Получилась серая комковатая масса. Выглядело сомнительно, но пахло надеждой.

Зажгла конфорку. Спички мне были знакомы – я взрослая.

Достала чугунную сковородку, бабушкино наследство, весящую как половина меня.

Налила подсолнечного масла. Того самого, из автомата, где за 50 копеек можно было нацедить в свою бутылку три сантиметра осадка и почти литр самого масла. Я аккуратно слила без осадка.

Нажарила блины. Первый приклеился намертво и стал жертвой науки. Второй уже был блинчиком. Третий – почти шедевром.

Я накормила себя и сестру. Я не была тогда мамой и даже близко не подозревала, что только что в одиночку прошла квест «Выживание в городе» на сложности «Невнимательные взрослые». Я могла спалить квартиру, обжечься, уронить на ноги эту чёртову сковородку. Нет. Я была просто счастлива. Мы ели! И это было невероятно вкусно.

В обед и на ужин я повторила подвиг. Блинчики становились всё ровнее.

Наступил ещё один день. Папы всё не было. Мир сузился до размеров запертой квартиры, пустого холодильника и моей чугунной сковородки. С утра, не дожидаясь приступов голода, я снова встала к плите. Я была уже опытный боец. Я знала точное соотношение муки и воды для идеального переворота.

Зазвонил телефон. Катька, как равноправная хозяйка, сняла трубку.

– А вы кто? – без предисловий спросила она.

В трубке прогремел дедушкин голос. Он представился и попросил взрослых.

– Это тебя, – констатировала Катя, сунула мне трубку и убежала.

Я была девочкой воспитанной.

– Здрасти. А мамы дома нету. И папы нету. А вы кто? – вежливо уточнила я.

Дедушка, прошедший три войны, на секунду опешил от такой оперативной сводки. Он задал единственно верный в данной ситуации стратегический вопрос:

– Алёшка (он меня всегда так звал), а что вы ели?

Я, расправив плечи (хотя он этого не видел), с гордостью отчиталась о своих кулинарных победах. Рассказала про блинчики.