Елена Русанова – Снежный плен (страница 1)
Елена Русанова
Снежный плен
Глава 1. Побег от теней и вынужденная близость
Белый свет люминесцентных ламп, вечный и безжалостный, стирающий тени и время. Здесь складывается впечатление, что он не освещает, а препарирует. Под этим светом я врач-педиатр отделения онкогематологии третьей городской, ставила последнюю за год подпись в бланке выписки. Не о выздоровлении, а о переводе в хоспис. Снова.
Девочке Соне всего семь. У неё были косы с синими резиночками и мечта стать балериной, даже когда от химии выпали все волосы. Мы с ней боролись полтора года. Я выжимала протоколы, искала квоты, спорила с руководством о дорогущих препаратах, не спала ночами, изучая новые исследования. Мне казалось, чудо возможно. Но метастазы, тихие и вероломные, как диверсанты, уже проникли в костный мозг. Случай стал для меня личным поражением. Вот уже третьим за год.
Первым был мальчик Витя. Обратились поздно, потому что участковый педиатр месяц лечил «вирус» от «красного горла», которое оказалось симптомом лейкоза. Второй – девочка Арина. Редкая генетическая поломка, ошибка в диагнозе на ранней стадии, упущенное время. А теперь Соня.
Вышла из больницы не в шесть вечера, как обычно, а когда уже перевалило за полночь. Морозный воздух, острый, как скальпель, ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он лишь сменил физическое ощущение стерильной больничной атмосферы на другое – пустоты. Город, украшенный мишурой, гирляндами, навязчиво-весёлой новогодней ерундой, казался мне чужой и враждебной планетой.
С недавних пор каждый смеющийся ребёнок на улице заставлял меня внутренне сжиматься, а каждый взгляд родителей – искать в нём тень невысказанного укора. Хотя начальство, коллеги, даже родители Сони благодарили, говоря: «Вы сделали всё возможное и даже больше». Но эта фраза звенела в ушах пустой железной банкой. «Всё возможное» – и ребёнок умирает. Значит, «всё возможное» – это ничто, а значит, и я – ничто как специалист, как человек, давший клятву.
Дома, в тихой двухкомнатной квартире, пахло пылью и одиночеством. Растения на подоконнике засохли ещё месяц назад. Неотвеченные сообщения от друзей, родственников из другого города, настойчивые приглашения «встретить». Но я просто не могла. Встречать – это предполагало надежду, взгляд вперёд. А я чувствовала себя застрявшей в липком, беспросветном сейчас, где каждый день – это ожидание новой потери, нового удара по уже онемевшим нервам. Выгорание – это слишком мягкое слово. Это был полный эмоциональный и профессиональный крах. Рухнула вера в систему, в науку, в собственные руки и знания. Остался только инстинктивный страх: не смотреть на детей, и не слышать их. А главное – не чувствовать ничего.
И тогда, среди грустного мерцания экрана ноутбука, нашла это объявление. Отель «Сосновая Гавань». Новогодние каникулы в тишине. Заснеженный лес, домашняя кухня, полный покой». На фотографиях: старый, но ухоженный особняк с резными ставнями, терраса, вид на бесконечные снежные ели. Никаких детей на снимках. Никаких шумных компаний. Тишина. Настоящее забвение. Именно то, что мне нужно сейчас.
Бронь была сделана за пять минут до полуночи. Номер на одного человека. С вечера 30 декабря по 3 января. Билет на автобус – наутро 30-го. Я не планировала праздничный ужин, бой курантов, шампанское. Всё, что я хотела – спрятаться. Исчезнуть. Переждать этот невыносимый праздник, который только подчёркивал моё отщепенство от нормального, счастливого мира.
Утро 30 декабря встретило меня колючей изморозью на стёклах. Упаковала свой минимум: тёплую одежду, книги (бумажные, чтобы не зависеть от электричества), и блокнот, который уже год не открывала. Прощальный взгляд на квартиру был коротким – не на «до свидания», а на «я закрываю дверь от всего этого».
Автобус был полупустым. Большинство ехало в город, навстречу празднику, а не из него. Я заняла место у окна, уткнулась головой в холодное стекло. Пейзаж за окном медленно менялся с городского на пригородный, потом на заснеженные поля и перелески. С каждым километром напряжённая пружина внутри, казалось, ослабевала на миллиметр. Здесь не было моей больницы, не было улиц, где могла бы случайно встретить родителей бывших пациентов. Здесь была только предновогодняя белизна.
Водитель, бородатый мужчина в шапке-ушанке, включил радио. Лилась какая-то весёлая песня. Я надела наушники, выбрав тихую, амбиентную музыку без слов, и закрыла глаза.
Мозг, отвыкший от покоя, тут же начал прокручивать кадры. Лицо Вити, испуганное после первой пункции. Смех Арины, когда она рисовала на медицинском планшете. Пальцы Сони, заплетающие воображаемые косы на бескровной подушке. От воспоминаний я резко открыла глаза и глотнула воздуха.
«Нет. Не здесь. Не сейчас. Я еду, чтобы этого не было», – сказала себе мысленно, с силой, граничащей с молитвой. Концентрировалась на дыхании: вдох на четыре счёта, задержка, выдох. Методика, которую сама же когда-то советовала родителям. Только ирония не вызывала улыбки сейчас.
Через два часа пути небо, до этого свинцово-серое, начало опускаться ниже. Пошёл снег. Сначала редкий, потом всё гуще и плотнее. Автобус замедлил свой ход. Я лишь наблюдала, как снежинки, цепкие и стремительные, залепляли стекло. На удивление меня это не тревожило. Напротив, метель казалась мне союзницей. И чем сильнее она заметёт дороги, тем надёжнее будет её укрытие… тем полнее одиночество.
Остановка была в небольшом посёлке. Отсюда до «Сосновой Гавани», как писала навигация, оставалось три километра по лесной дороге. Автобус, пыхтя, уехал обратно в снежную пелену. А я осталась одна на пустынной остановке со ржавым навесом. Тишина была абсолютной, поглощающей звук моих шагов по свежему, хрустящему снегу. Воздух чистый, морозный и пахнущий хвоей, ударил в лёгкие. Закутавшись в шарф, подняла капюшон пуховика и пошла по едва заметной колее, ведущей в лес.
Эти два километра стали для меня ритуалом очищения. Снег бил в лицо, ветер выл в вершинах сосен, сгибая их тяжёлые, заснеженные лапы. Физическое усилие, холод, борьба со стихией – это было проще, чем борьба с памятью. Тело включилось в режим выживания, отодвинув на второй план душевную боль. Я шла, увязая по колено, и чувствовала, как городская хандра, как тяжёлый налёт, понемногу счищается с моей души этой природной абразивной силой. Я не шла к чему-то, а уходила от… и это было достаточно.
Отель возник неожиданно: из-за завесы снега проступили тёмные контуры деревянного трёхэтажного особняка с башенкой и широкой крытой террасой. Окна светились тёплым, маслянисто-жёлтым светом – видимо, горели керосиновые лампы или свечи. Это было не пафосно, а по-домашнему уютно и даже немного старомодно. На вывеске, скрипящей на ветру, действительно красовалось название «Сосновая Гавань». Я почувствовала не облегчение, а глухую усталость. Достигла точки.
Вошла в прихожую, отряхиваясь от снега. Тепло и запах – печной, древесный, с нотками воска, варенья и старой бумаги – обволокли меня. За стойкой, больше похожей на письменный стол в библиотеке, сидел мужчина лет шестидесяти, в вязаном свитере и с черепаховыми очками на носу. Он читал толстую книгу в потрёпанном переплёте.
– Здравствуйте, – голос мой прозвучал сипло от холода. – У меня бронь на фамилию Соколова.
Мужчина поднял взгляд не торопясь. Его лицо было морщинистым и спокойным.
– А, Анна Михайловна. Ждали вас. Я Игорь Петрович, хозяин. Погода вас, я смотрю, не пощадила. Сейчас всё устроим.
Он протянул мне тяжёлую, резную книгу регистрации и перьевую ручку. И пока я заполняла графы, он размышлял вслух.
– Народу немного. Супруги Лебедевы, пенсионеры, уже третий год встречают у нас Новый год. Молодая семья с пятилетним сыном, приехали вчера. И ещё один гость, мужчина, заселился утром. Всего вас будет пятеро. Тихо будет.
«Семья с ребёнком». У меня на секунду всё сжалось внутри. Но я тут же подавила этот спазм. Это не мой пациент, а просто ребёнок. Поэтому просто кивнула.
– Отлично. Я хотела бы максимального уединения, если возможно.
Игорь Петрович посмотрел на меня поверх очков, взгляд его был проницательным, но не назойливым.
– Понимаю. Ваш номер на втором этаже, в конце коридора с видом на лес. Там тише всего. Но ужин в восемь – в общей столовой. Повар обидится, если гости не оценят его труды. Особенно в такую погоду.
Он взял мой нехитрый багаж и повёл по лестнице. Деревянные ступени тихо поскрипывали. Стены были увешаны старыми чёрно-белыми фотографиями леса, охотников, самого дома в разные годы. Ощущение было такое, будто попала не в отель, а в гости к немного чудаковатому, но радушному дядюшке.
Номер оправдал ожидания: не очень большой, но чистый и уютный. Деревянная кровать с горой подушек и лоскутным одеялом, письменный стол у окна, кресло-качалка, маленький камин (Игорь Петрович пояснил, что им пользоваться нельзя, но есть электрокамин). И главное – огромное окно, из которого открывался захватывающий вид на темнеющий, засыпаемый снегом лес. Я распахнула шторы. Теперь я была в своей клетке-крепости. Безопасной и изолированной.
Приняла душ – вода была почти обжигающе горячей, с запахом дерева и железа, – и надела мягкий, поношенный свитер и тёплые носки. Было только четыре часа дня, но из-за метели и леса за окном уже сгущались сумерки. Села в кресло, завернулась в плед и просто смотрела в окно. Никаких мыслей. Простое наблюдение за тем, как снег медленно, неумолимо хоронил под собой мир. Это было гипнотически, почти терапевтично.