Елена Русанова – Снежный плен (страница 3)

Внутри у меня всё похолодело. Не от самой поломки, а оттого, что мой покой, моё контролируемое уединение дало сбой. Мир в лице разбухшей от снега крыши и лопнувшей трубы вторгался в мою берлогу.

Я накинула свитер и вышла в коридор, намереваясь найти Игоря Петровича. В этот же момент из соседней комнаты (той самой, где, как я поняла, жила семья с ребёнком) выскочила Наталья с испуганным лицом:

– У нас потоп! С потолка течёт прямо на кроватку Стёпы!

На шум уже бежал Игорь Петрович, а за ним, медленнее, его жена Марина. Лицо хозяина было серьёзным.

– Чёрт! Должно быть, лопнул стояк на чердаке. Старая система… Мороз, нагрузка снегом… Пока не перекроем, не остановить.

Он бросился наверх, в техническое помещение. Я продолжала стоять в коридоре, ощущая себя лишней и беспомощной. Через открытую дверь номера семьи видела, как Дмитрий с проклятиями оттаскивает детскую кроватку, а с потолка струйкой льётся вода. Супруги Лебедевы вышли из своей комнаты, тихо ахая.

Прошло минут двадцать напряжённого ожидания. Наконец, Игорь Петрович спустился, красный, взволнованный, в мокрой одежде.

– Воду перекрыл. Но ущерб… – он тяжело вздохнул, вытирая лоб. – Три номера залиты основательно: ваш, Анна Михайловна, номер семьи Орловых и… – он обвёл взглядом коридор, – и соседний с вами, пустой, к счастью. Полы, потолки, проводка… Пользоваться ими нельзя, сыро, холодно и риск короткого замыкания.

Тишина повисла густая, как туман. Потом её нарушил Дмитрий:

– И что, нам на полу в холле спать? У нас ребёнок!

– Успокойтесь, успокойтесь, – заговорила Марина, пытаясь взять ситуацию в мягкие руки. – Мы всё решим. У нас есть диван в библиотеке, его можно разложить. А для Анны Михайловны… – я посмотрела на хозяйку отеля с немым вопросом.

Игорь Петрович потёр переносицу. Он выглядел виноватым и растерянным.

– Свободных целых номеров нет. Все остальные заняты или… нежилые зимой. Есть только… – он запнулся и невольно бросил взгляд в конец коридора, туда, где были расположены самые большие номера-люксы. – Есть только люкс «Сосновый». Он двухкомнатный, с небольшой гостиной.

– Отлично! – оживился Дмитрий. – Туда можно всех переселить!

– Нет, – сухо и твёрдо сказал Игорь Петрович. – Этот номер занят. Максимом Олеговичем.

Все, включая меня, обернулись. Максим стоял в дверях своей комнаты, которая, судя по расположению, и была тем самым люксом. Он слышал всё. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах мне показалось молниеносное движение – то ли раздражение, то ли паника, то ли что-то ещё, моментально задавленное.

– Я могу переждать в гостиной, – тихо, но чётко сказала я. – На диване. Главное – не на улице.

– В гостиной камин не работает, и она промёрзшая ночью, – возразила Марина. – Это не вариант.

Игорь Петрович сделал шаг к Максиму, понизив голос, но в тишине коридора было слышно каждое слово:

– Максим Олегович… Я понимаю, что это крайне неудобно и нарушает все ваши планы на уединение. Поверьте, мне безумно стыдно. Но вы живете один в двухкомнатном номере с гостиной. Мы могли бы… временно… разместить Анну Михайловну в гостиной? Это буквально на пару ночей, пока не протопим и не просушим другие комнаты. Я, конечно, полностью компенсирую…

Он недоговорил. Максим молчал, глядя куда-то в пространство над головами собравшихся. Казалось, он взвешивает неудобства, а какую-то внутреннюю, невидимую другим угрозу. Я чувствовала, как по моей спине бежит холодок стыда и унижения. Я стала проблемой. Обузой. Предметом торгов и неловкости. Это было в тысячу раз хуже, чем просто быть одной.

– Не надо компенсаций, – наконец произнёс Максим. Его голос был низким, глуховатым, как будто давно не использовался по назначению. – Размещайте. Гостиная отдельная. Дверь есть.

Он сказал это не как жест великодушия, а как констатацию наименьшего из зол. Как будто соглашался на медицинскую процедуру.

– О, спасибо вам огромное! – воскликнула Марина, и в её голосе прозвучало искреннее облегчение. – Анна Михайловна, вы не представляете, как нам… Ну, вы понимаете. Мы принесём вам всё необходимое! Постель, ширму, всё!

Я лишь смогла только кивнуть. Моё горло пересохло. Я посмотрела на Максима, пытаясь поймать его взгляд, чтобы передать хоть какую-то смесь извинений и благодарности. Но он уже разворачивался, чтобы уйти в свою половину номера, бросив на прощание Игорю Петровичу:

– Предупредите, когда нужно будет освободить пространство.

Процесс переселения занял пару часов. Пока Марина и Игорь сушили полы и разгружали промокшие вещи из моей старой комнаты, я сидела на диване в холле, чувствуя себя бездомной. Стёпа бегал вокруг, радуясь приключению, и его смех теперь резал слух не абстрактно, а очень конкретно, напоминая о хрупкости детства и о том, как легко его можно разрушить – болезнью, случайностью, потоком воды с потолка.

Мои вещи, слегка влажные на ощупь, перенесли в люкс. Сам номер был, действительно, просторным и самым красивым в отеле: большая гостиная с панорамным окном и выходом на балкон (теперь занесённый снегом по самую раму), диван, кресла, книжные полки. И две двери. Одна вела в коридор, вторая, приоткрытая, – в спальню Максима. Краем глаза увидела там строгую, почти монашескую обстановку: аккуратно застеленная кровать, на тумбочке книга, ничего лишнего.

Моё временное пристанище организовали в гостиной. Поставили раскладную кровать, отгородили её высокой старомодной ширмой с изображением павлинов. Получилась каморка. С одной стороны – ширма, с другой – стена с окном в метель. Клетка в клетке.

Когда всё было готово, я осталась одна в гостиной. Дверь в спальню Максима была прикрыта, но не закрыта наглухо. Я стояла, прислушиваясь к тишине. Оттуда не доносилось ни звука. Казалось, там никого нет. Но я чувствовала его присутствие кожей – это было плотное, почти осязаемое поле молчаливого несогласия. Я вторглась. Он позволил. Оба были в ловушке.

Первые часы прошли в полной, давящей тишине. Я пыталась читать, но слова расплывались. Смотрела в окно, но теперь вид не приносил успокоения, а лишь подчёркивал безвыходность. Я была заперта не только в отеле, но и в комнате с призраком, чья скорбь была тише, но, возможно, глубже моей собственной.

Вечером, собравшись с духом, я постучала костяшками пальцев в дверь его спальни.

– Войдите, – послышалось почти немедленно.

Он сидел в кресле у своего окна, в той же позе наблюдателя за бурей, в которой она видела его в первый вечер. В комнате горела одна настольная лампа, отбрасывая длинные тени.

– Я… я хотела ещё раз извиниться за неудобства, – сказала, не переступая порог.

– Не из-за вас, – отрезал он не оборачиваясь. – Всего лишь стихия. Фактор.

– Всё равно. Спасибо, что пустили.

Он лишь кивнул,едва заметно.

Хотела что-то ещё сказать, спросить, не нужна ли ему помощь с чем-то, предложить как-то организовать быт, но слова застряли в горле перед этой стеной. Я отступила, тихо прикрыв дверь.

К восьми часам, как и положено, мы спустились на ужин. Семья Орловых уже расположилась на диване в библиотеке – их временном жилище. Лебедевы были на своих местах. Общая атмосфера стала более сплочённой, почти походной: общая беда сближала. Все обсуждали протечку, метель, строили предположения, когда всё наладится. Только я и Максим оставались островами молчания в этом потоке слов.

Игорь Петрович и Марина старались изо всех сил: на столе появилось что-то похожее на праздничный ужин – запечённая курица, соленья, пироги. Внезапно, ровно в половине девятого, лампочки над столом мигнули раз, другой и погасли. Вслед за ними потух свет во всём отеле. Только огонь в камине и пара керосиновых ламп на стойке ресепшена продолжали бороться с темнотой.

– Генератор! – крикнул Игорь Петрович и куда-то побежал.

Через несколько минут где-то в глубине дома заурчал мотор,и в коридорах и в некоторых розетках свет появился, но основное освещение в столовой и гостиной так и не заработало – видимо, вода добралась до проводки.

– Ничего страшного! – бодро объявила Марина, расставляя по столу толстые восковые свечи в подсвечниках. – Будем по-старинке. Романтично!

При свечах лица выглядели иначе. Тени двигались, сглаживая острые углы, пряча морщины. Супруги Лебедевы, держась за руки под столом, казались героями старой сказки. Стёпа затих, заворожённый пламенем. Я сидела напротив Максима. В мерцающем свете его лицо потеряло свою дневную резкость, стало более загадочным, почти красивым в своей печальной отстранённости. Он аккуратно резал курицу, и его длинные пальцы отбрасывали на скатерть причудливые тени.

Разговор за столом, натужно-вежливый, вертелся вокруг бытовых тем. Лебедевы расспрашивали Орловых о работе. Те отвечали. Потом все попытались вовлечь Максима.

– Максим Олегович, а вы далеко от города? – спросила Людмила Лебедева.

– Да, – коротко ответил он.

– По работе здесь?

– Нет.

Пауза стала неловкой.

– Просто отдыхаете?

– Можно и так сказать.

Его ответы были не грубыми, а окончательными. Как будто он ставил точку в конце каждого предложения, не оставляя места для следующего вопроса. Я ловила себя на том, что изучает его не как враг или неудобство, а как интересный, сложный симптом. Симптом тяжёлой душевной травмы. Видела, как он избегает прямых взглядов, как его плечи напряжены, как он почти не ест. Клиническая картина была ясна, но причина – нет.