Елена Рождественская – Биографический метод в социологии (страница 3)

Послевоенный период в европейском социологическом контексте биографии привлекал внимание исследователей в основном для иллюстративных целей. И только в конце 70-х годов одновременно в Германии, во Франции, в Канаде, Италии и в других странах возникает ренессанс биографического метода. Совершенно различные научные дискурсы – социология, клиническая социология, этнография, антропология, психология, социология гендера, этнология, визуальная социология – пересекаются, составляя сегодня развитую и интернационально распространенную сферу биографических исследований. Более того, в социологии говорят о «конъюнктуре биографического исследования в 80-е и 90-е годы» [Nassehi, 1996, S. 130]. Этот ренессанс метода уже не сопряжен с прежним ресентиментом, поскольку адепты биографического метода вынуждены прилагать больше усилий для его методологического обоснования, чем это делали, например, Ф. Знанецки и У. Томас. Другой оптимизирующий фактор связан с тем, что социологическая биографика наследует теоретическим усилиям социологии жизненного пути, в рамках которой самостоятельно сформировалась исследовательская потребность в присоединении реабилитированной субъективности и расширенном понимании социализационных процессов. По совокупности эти тенденции создают шансы для институционализации биографических исследований и широкого применения в социологии.

В потоке биографических исследований конца ХХ в. в Европе Х. Буде [Bude, 1984] выделяет в основном четыре направления:

1. Исследования социальной обусловленности жизненных путей. Это, например, исследования профессиональных биогрaфий [Deppe, 1982], разделенных/не разделенных по гендерному признаку; социоде-мографические когортные исследования. Здесь в центре внимания социальные механизмы регулирования жизненных траекторий, увязывающие возрастную дифференциацию, социально-классовое расслоение, конъюктурные циклы и кризисы, а также исторические события.

2. Исследования, нацеленные на реконструкцию социального опыта и его смысловых структур. Это исследования сознания рабочего класса [Bertaux, 1980], коллективного исторического сознания [Niethammer, 1991], субкультурных стилевых форм и др. Эта исследовательская стратегия ведет к уяснению способа построения личного опыта и внутренней структуры матриц объяснения/толкования.

3. В отличие от предыдущих направлений, нацеленных на реконструкцию связного личного опыта и господствующих в социуме смысловых структур, можно выделить и такие, которые направлены на изучение генезиса образов опыта и смысловых структур, например, на изучение того, как происходит процесс социализации и интернализации культурных образцов (Ф. Шютце – о поколении эпохи национал-социализма [Schuetze, 1989; 1992]).

4. Следующий путь эмпирического биографического исследования служит обоснованию теоретических концепций, например, в психологии развития, в теории личности, психопатологии. В качестве результата здесь выступает эмпирически обоснованное знание о природе психического и социального поведения.

В России импульсом к развитию биографического метода послужило исследование биографий семей под названием «Век социальной мобильности в России», инициированное французским социологом Д. Берто и возглавленное В.В. Семеновой. В рамках этого проекта с участием В.В. Семеновой, В.Ф. Журавлева, Е.Ю. Мещеркиной, С.М. Рождественского, Е. Фотеевой, М.М. Малышевой реконструировались индивидуальные стратегии трех поколений семей, жизнь которых иллюстрирует бурные события ХХ в. [Судьбы людей: Россия ХХ век, 1996]. К этому методу также обращались в своих исследованиях Н. Козлова, Е. Трубина, А. Готлиб, Н. Цветаева, И. Голубович, В. Безрогов, О. Кошелева, Е. Здравомыслова, А. Темкина, А. Вардоматский, Е. Ярская-Смирнова, В. Голофаст, В. Нуркова, И. Разумова, С. Чуйкина.

В методологическом плане начиная со структурирования биографического опыта явна теоретическая связь социально-конструктивистской парадигмы [Бергер, Лукман, 1995] с таким понятием в биографическом подходе, как жизненная конструкция (или конструкция жизни). Исследователь социальных биографий (генеалогий, жизненных путей, траекторий, историй, рассказов и т. д.) исходит из того, что жизнь личности пронизана определенным способом конструирования. Все события в жизни индивида не являются ни чисто случайными, ни результатом воплощения чисто субъективных замыслов. Личностная активность определенным образом упорядочена, подчинена определенным правилам. Эти правила неосознаваемы в отдельных действиях, а сфера их влияния – жизнь в целом. Неосознанность подчинения определенным социальным правилам в повседневной жизни отражает парадоксальную структуру субъективных действий: человек выражает в своих действиях больше смысла, чем субъективно полагает. Эта парадоксальность несколько размывается, если будем различать два модуса субъективной жизни: скрытый интенциональный способ выражения событий в субъективной жизни и рожденное опытом осмысление связи между событиями в жизни субъекта. Различие интенций личности и интернализуемого смысла весьма плодотворно в методическом плане, поскольку можно исследовать логику целеполаганий независимо от теоретических схем, связанных с понятиями идентичности, Я-концепции и т. д. То есть понятие жизненной конструкции (конструкции жизни) основано на скрытых способах выражения индивидуальной жизни, а не на субъективных взглядах, планах, самопонимании субъекта. Поэтому в ходе интервью исследователь провоцирует респондента на рассказ о событиях, фактах и менее всего на оценку и комментарии, зачастую привлекаемые для сокрытия истинного смысла произошедшего. Жизненные конструкции лежат в основе повседневной активности индивида как «социально валидные правила когеренции» [Bude, 1984, S. 12]. Именно благодаря им возникает чувство интуиции, дающей понимание взаимосвязей социальной жизни. В методологии биографического исследования понятию жизненной конструкции соответствует методический прием так называемой структурной реконструкции, по Х. Буде, объединяющей поиск социального содержания в биографическом материале со следующих точек зрения: 1) герменевтической перспективы, поскольку ищется доступ к пониманию смысла субъективной жизни; 2) структуралистской перспективы, поскольку в поле анализа находится система смысловых координат; 3) наконец, социологической перспективы, так как постулируется социальная типика скрытых смыслов. Возникает закономерный вопрос: каким образом от «реконструкции» отдельной биографии можно прийти к заключениям, релевантным для социальной системы в целом? Ведь в социальных науках распространено представление о том, что утверждения социальной типики возможны лишь с доказательством средней частоты данного случая. В то же время в среднем частое поведение может и не отражать закономерно упорядоченное социальное содержание случая. Так, например, Л. Колберг в своих исследованиях развития моральных суждений показал, что два идентичных по содержанию ответа на один моральный вопрос могут следовать совершенно различным формам моральных суждений [Kohlberg, 1974]. И наоборот, содержательно различные ответы могут вытекать из идентичной структуры морального суждения. Таким образом, закономерность морального суждения здесь вовсе не зависит от частоты определенной содержательной реакции на моральную проблему. А определение частоты определенных моральных комментариев не может вести к доказательству социальной закономерности моральных суждений. Для этого необходимы иные подходы. Что касается биографического исследования, то здесь социальная типика познается в образе конституирующих ее моментов, которые социолог отделяет от ситуативных «остаточных факторов». Улавливание типики индивидуального случая еще ничего не говорит о частоте его появления, т. е. о его репрезентативности. Но «историческая редкость не является контраргументом, историческая регулярность не является доказательством закономерности, поскольку понятие закономерности строго отделимо от регулярности, а понятие неукоснительности закона – от понятия исторической константности» [Levin, 1930, р. 450]. Таким образом, типика в биографическом исследовании и репрезентативность далеко не одно и то же. Основная же проблема, которой озабочены исследователи, использующие биографический метод, заключается в том, каким образом из конкретной биографической истории вылущить эти «конституирующие социальную типику моменты», или, по словами Ф. Шютце, «когнитивные фигуры». Не менее увлекательна для исследователей и проблема того, при каких условиях индивид «примеряет», перенимает типичную жизненную конструкцию, внося в нее индивидуальное своеобразие, каким образом вообще складывается тот или иной социальный тип…

Структура монографии охватывает полный цикл биографического исследования – от постановки задачи биографического исследования до ее реализации. В первой главе, предваряемой экскурсом в социологию жизненного пути и Устную историю, биография анализируется как социальный феномен и конструкт, сравнивается с категорией жизненного пути, взвешиваются пересекающиеся объемы понятий биографии и идентичности, рассматриваются особенности биографической памяти. Во второй главе анализируются особенности биографической нарративной формы, социально обусловленные нарративные стратегии респондентов, представляется авторский концепт нарративной идентичности как продукта нарративного интервью. В третьей главе, предваряемой общими для качественных исследований методологическими принципами и описанием стадий исследовательского процесса, раскрываются концептуальные версии и стратегии биографического интервьюирования с точки зрения спорного методологического принципа «гомологии пережитого рассказанному», различные типы интервью, условия «качества» или надежности качественных исследований. В четвертой главе рассматриваются методологические подходы к анализу визуальных документов как источника биографической информации, анализируется структурация визуального на примерах фотоизображений. В пятой, эмпирической, главе анализируются отдельные кейсы – нарративные интервью на тему социальной, этнической, политической, гендерной, телесной идентичности, социализации, а также представлены коллекции интервью (коллективные биографии) в традициях Устной истории из исследовательской практики автора. В заключение подводятся итоги и описываются перспективы биографического метода в социологической исследовательской практике.