Елена Ронина – Круг избранных (страница 3)
Конрад все делал по расписанию. Пятнадцать минут в воде, потом двадцать минут отдых. И так три подхода.
Когда-то они ходили сюда вдвоем с Томасом. После терм обязательно сидели на кушетках при входе и смотрели на лестницу за стеклом, по которой спускались дамы в купальниках. А ведь то сидение занимало у них целый час. И это тоже было отдельным удовольствием. Сидя в купели рядом с теми же дамами, их и не видишь совсем, пар мешает. А тут все как на ладони. Ладные, живые. И да, не все стройные. Но все с настроением.
С возрастом Конрад начал ценить в жизни настроение. От чего оно зависело? Почему оно то вдруг улучшалось, то внезапно портилось? Откуда накатывала чернота? Он старался им управлять. В том числе общаясь с приятными людьми или вот как в этих термах, глядя на них в плавках и в купальниках.
В том числе поэтому он приходил в термы рано. Все же его ровесники приползали попозже. А в это время было много молодежи, лет тридцати-сорока, которая вдруг поняла, что здоровье одно, за ним надо следить. Женщины и мужчины бегали по парку, потом поправляли здоровье в купели с минеральной водой. В итоге все они поднимались по той самой лестнице, многие – парами. Конрад видел, как они пожимали друг другу руки, улыбались. Все это тоже улучшало его настроение. А еще он думал про себя. Хотел бы и он приходить сюда с парой? И приходил к выводу, что нет. Не хотел.
Он не стал себя связывать никакими узами, хотя мог бы. Эгоизм? Или страх испытать сильные эмоции?
Решение переехать в дом престарелых созрело у Конрада мгновенно, после того как он вернулся из России.
Идея поехать в страну, которая перевернула всю его жизнь, спустя почти семьдесят пять лет пришла спонтанно, но выбора у него не было.
Перед отъездом он пригласил на встречу свою дочь Штефанию, чтобы распорядиться на случай, если что. Все же он сам прекрасно понимал, сколько ему лет. Штефания пребывала в полном недоумении.
Они сидели в итальянском кафе в центре города «У Тони», перед ними стояла нетронутая пицца.
– Папа, зачем? Ты с ума сошел. Тебе девяносто четыре года. Это невозможно. Надеюсь, тебя не пустят в самолет.
– Не надейся, я уже получил визу и купил билет.
– Но ты же не собирался.
– Изменились обстоятельства.
– Какие обстоятельства?! Ты же всегда повторял – опасно!
– Я? Когда?
– Да всегда! Как только слышал о России, тут же менял тему. Да и мама тоже.
– Ну мама все же была человеком настроения.
– Человеком «ненастроения», ты хотел сказать. В этом ты прав. Она ничего и никого не любила. Ни свою родину, ни меня. А тебя она, похоже, ненавидела.
– Ну что ты говоришь… Зачем.
Штефания расплакалась:
– Папа, я прошу тебя. Ну как ты полетишь?! Один? Нет! Это невозможно.
– А с кем? С тобой? Но ты же не летаешь на самолетах. С Клаудией? Она, кстати, давно объявлялась?
– Ты же знаешь, у нее сложности…
– Знаю, поэтому и говорю. Штеффи, если матери нет дела до собственного ребенка, с какой стати ей интересны дела деда? Надеюсь, что ты сможешь воспитать внучку лучше ее собственной матери.
– Мать не заменит никто, и она есть в жизни Зильке. Папа, ты не прав!
Конрад почувствовал, что сказал лишнего. Зря он так. Матери всегда неприятно, когда плохо говорят о ее ребенке. В чем виновата Штеффи? Она всегда делала все возможное для Клаудии. Но. Что-то они делали не так. Вместе. Он как дед тоже принимал активное участие в воспитании этой девочки, свой внучки. О, Готт! Ну почему так произошло?! Проклятие их рода. Его дочь воспитывала своего ребенка одна, вот и у внучки та же судьба.
Штефания не отступала:
– Был бы жив Томас, он бы тебя отговорил.
На какой-то момент Конрад сник. Ах, Томас. Как же его не хватало… Он бы придумал, что делать, он бы дал совет. Он единственный знал все. Человек не может один выдержать все свои тайны, кому-то он должен рассказать. Для Конрада такой дуэньей был Томас. С ним делился, советовался и всегда получал мудрый совет. В том числе – «Это решение ты должен принять только сам!» И он принимал! Томас был опорой. А вот он ушел, оставил его совершенно одного.
Дочь – это не то, притом что Штефания даже представить себе не могла действительное положение вещей. С Клаудией у него в принципе не было никакого контакта. Как будто она не из их семьи. Господи, о чем он только думает? Кто тут из чьей семьи? Есть еще маленькая Зильке. Почему-то Конрад очень надеялся на эту девочку. В своих мечтах именно ее он видел той самой феей, которая полетит на крыльях между разными странами и землями, найдет все ниточки, сплетет их между собой, смотает красивый клубок, а потом свяжет из него красивое покрывало.
– Папа, ты меня слышишь?
Конрад мгновенно вынырнул из своих мыслей. Хорошо, что Штеффи задала вопрос, когда мысли переключились на маленькую Зильке. Это его взбодрило.
– Томас меня уговаривал туда поехать еще десять лет назад.
– Вот именно. Десять лет назад можно было бы поехать. Подумай обо мне! Мне самой скоро семьдесят пять!
– Ну так ведь нет же еще! Да, лет тебе немало, но ты так и не поняла, что время торопить нельзя. Это несправедливо по отношению даже не к себе. К нему.
– К кому?
– Ко времени. Не думай ни о чем плохом. Я поеду в Россию. У меня там кое-какие долги. Я должен кое-что уладить.
– Надеюсь, что ничего серьезного.
– Если было бы несерьезное, я бы не поехал.
Это случилось за месяц до Рождества. Город уже вовсю готовился к празднику. Не рано ли? Все должно идти своим чередом и быть ко времени. Конрад еще раз отметил для себя, как поменялась жизнь. Раньше в ноябре никто про Рождество не вспоминал. Нужно было работать. Восстанавливать страну. Репутацию. Сегодня, наверное, это слово вообще мало что для кого значит.
После обеда Конрад по привычке пошел прогуляться в центр города к городской библиотеке. С недавних пор центр стал пешеходным, что тоже раздражало. К чему? Он вполне мог ходить по тротуару. По улицам должны ездить автомобили, гулять нужно ходить в лес. И он все так же упрямо шел по обочине.
Не так давно в центре открылась милая кофейня, где достаточно прилично готовили горячий шоколад. В любом случае сливки взбивали сами. И это тоже стало ритуалом. Пройтись пешком, выпить чашку горячего шоколада, перекинуться парой слов с местной барменшей Бригит, а потом – домой.
Раньше он знал, что по четвергам ездит к Томасу. После того как друга не стало, он придумал себе новые привычки, новые главы, которые обязательно нужно будет записать в книгу жизни. Как говаривал Тургенев? «Надо бы так устроить жизнь, чтобы каждое мгновение в ней было значительным». Тургенева открыла для него Россия.
Учитель Григорьев, с которым Конрад там познакомился, был страстным почитателем книг, и главным русским писателем он объявлял именно Тургенева. Конрад преподавал немецкий мальчику Алеше. Григорьев – русский язык сестре Алеши Жене. Они, учителя, с удовольствием общались между собой.
По любому отрывку из книги Тургенева, где есть описание природы, Григорьев мог назвать произведение. Конрад не стеснялся тогда задавать вопросы. Это потом он больше молчал, а в то время немедленно спрашивал обо всем:
– Тургенев описывал природу?
– Тургенев описывал жизнь. Причем разную, и светскую, и простых людей. И жил он долгое время в Европе, но не переставал любить Россию. Отсюда и точное описание природы. Потому с любовью.
В последние годы Конрад часто вспоминал Женю. Тихую и нежную. На этом старался свои воспоминания обрывать. Вот про природу – это хорошо. И про значимость момента.
Его мысли прервала шумная Бригит:
– Гутен морген, господин Фольксбюне! По вам можно сверять часы! Новый шарф? Вам идет!
– Привет, Бригит!
Конрад открыл было рот, чтобы сделать заказ, но властная женщина сделала жест рукой:
– Да, да! Все как всегда. Классический круассан, никаких наполнителей. Сливки – почему бы и нет?! Господин Фольксбюне, у меня прекрасная память!
Ох уж эта Бригит. Раньше она работала в кофейне «Вива кафе» на Аугуст Шнайдер штрассе, но когда вдоль улицы пустили поезд, находиться в кофейне стало сущим наказанием, и Бригит перешла на работу по новому адресу.
– Бригит, при чем тут память? В конце концов, своей безапелляционностью ты лишаешь меня возможности пофлиртовать с тобой.
– О чем вы? Флиртуйте сколько вашей душе угодно! Вы прекрасно знаете, что ровно в семнадцать ноль-ноль заканчивается мой рабочий день. – Бригит зазывно подмигнула.
– Но ты же тоже знаешь, что ровно в это время у меня сеанс у мануального терапевта.
Пара ничего не значащих фраз, но настроение они друг другу поднимали. Подмигивали, улыбались, даже чуть-чуть касались друг друга. Бригит тоже уже было хорошо за семьдесят. Чуть младше его дочери. Но когда тебе самому за девяносто, какое это имеет значение? Ох, молодость, молодость. Пятьдесят лет назад женщина младше лет на двадцать его бы, во всяком случае, возбуждала. Сегодня в семидесятилетней женщине он видел исключительно возраст.
Конрад пил мелкими глотками свой напиток и глядел, как напротив украшают витрину книжного магазина. К уже наряженной елке работник добавил смешного мишку в рождественском колпаке, который, естественно, читал детскую книжку с яркими картинками. Сверкала гирлянда, по кругу ехал паровозик. Время идет, меняются эпохи и страны, но радостный мишка и новогодний паровозик, который принесет радость в виде подарков, останутся навсегда неизменными.