Елена Рейвен – Клетка (страница 41)
— Мама, ты здесь…
— Конечно, я здесь, сына, конечно, здесь, мне как позвонили, так я сразу приехала.
— Кто позвонил?
— Какой-то Михаил Сергеевич, — она поправляет одеяло у меня в ногах. — Позвонил и сказал, что тебя ранили и ты сейчас в больнице.
— И всё? А где Василиса? — мама отводит взгляд, и я нервничаю ещё больше, повышая голос: — Мама, где Вася?
— Она в реанимации, — мать так и не смотрит на меня.
— Что?! — кажется, сейчас у меня сердце остановится. Одно дело я, пулевым ранением меньше, больше — не так уж и важно, но Васька не должна была пострадать.
— Да, сказали, что она не сразу среагировала на ранение в живот, и начался перитонит.
— Бл**ь! Если этот ублюдок жив, я сам лично его убью!
— О ком ты, сына?
— О том уроде, который ранил нас. Мама, я хочу поговорить с доктором, ты можешь позвать его?
— Да, конечно, — и мать оставляет меня, отправляясь на поиски врача.
А я же строю предположения, где Лисёнок и что с ней. И до такой степени себя накручиваю, что с приходом доктора вместо вопросов получаю укол снотворного от медсестры, чтобы успокоиться.
Проходит ещё, хрен знает, сколько времени, прежде чем я всё же встречаюсь с врачом.
— Ваше состояние стабильно, одна пуля была в мягких тканях, другая застряла в ребре.
— А третья? — я точно помню, что выстрелов было три.
— А третьего ранения нет.
— А что с Василисой Романовой?
— Она сейчас в реанимации, большая кровопотеря плюс перитонит.
— Ранение?
— Да.
— Доктор, когда я могу её увидеть?
— Когда её переведут в обычную палату.
— И когда это случится?
— Не могу вам дать точный ответ. Всё зависит от её состояния и физического, и морального.
— Разрешите мне её увидеть.
— Кем Романова Василиса вам приходится?
— Она моя невеста.
— Хорошо, но лишь на пару минут и если вы наденете средства защиты.
Мне помогают сесть в кресло, наряжая в больничную шапку, маску и перчатки. А так на мне лишь бинты и хлопковые штаны, которые едва не просвечиваются. На другой этаж на лифте, потом по коридору меня везет медсестра, и останавливается уже возле двойных дверей. Но я даже не успеваю спросить, в чем дело, как меня передают с рук на руки другой сестричке.
— Ваша невеста ещё не приходила в сознание. Но состояние и не ухудшилось, а это оставляет надежду на поправку.
Меня подкатывают к больничной койке, на которой лежит моя рыжая птичка. Трубки торчат из её рта, из рук, и даже где-то под прикрывающей живот простыней. И без того светлая кожа лица сейчас выглядит синюшно-бледной.
— Малыш, — сжимаю пальцы той руки, где нет катетера, — как мне жаль, что я не смог уберечь тебя от всех пуль. — рука холодная у неё, но хотя бы не ледяная. — И ты просила не оставлять тебя, а сейчас я прошу. Приходи в себя, Лисёнок, у нас с тобой ещё столько дел.
Может быть, это просто нервный тик, но мне кажется, её пальцы шевельнулись. Поднимаю глаза, всматриваясь в лицо, и вижу, как дрогнув, поднимаются её веки.
— Любимая, — только неимоверное количество трубок мешает мне стиснуть её в объятиях. — Ты очнулась, милая, — я бы и рад подняться, но швы на спине могут разойтись.
— Ещё рано экстубировать её, пока мы не уверены, что в норме показатели после воспаления.
— Главное, что она пришла в сознание, — отзываюсь я доктору, а после вновь поворачиваюсь к Ваське. — Я буду рядом, родная, этажом ниже, а может, скоро и рядом совсем. Главное, поправляйся, любимая, ты нужна мне, — наклоняю голову и прижимаюсь губами к холодным пальцам девушки. Она же сжимает пальцами мои, словно не желая отпускать.
— Всё, ей надо отдыхать.
— Я вернусь завтра, малыш, — отпускаю её руку и вижу страх в голубых глазах. Но слишком быстро её снова погружают в сон.
По возвращении в палату рассказываю матери, что Василиса пришла в себя, но ещё остается в реанимации. Тут уже и мои процедуры, и перевязки подходят, и на какое-то время я выпадаю из реальности. Видимо, даже такие элементарные действия, как подъем и спуск на инвалидной коляске, в моём состоянии оказываются слишком утомительными. После перевязки я отрубаюсь.
В больнице я провожу неделю, прежде чем меня выпроваживают домой, а вот Василиса задерживается, и через две недели моего Лисёнка только переводят в обычную палату. После событий в “Лофте” поднимается целая волна арестов коррумпированных чиновников, кто так или иначе был связан с Андреем Ерошиным. Исаковский лишь один раз набирает мне, чтобы сообщить, что эта гнида жив и сядет надолго не только за торговлю, но и за покушение на жизнь.
— Ты сегодня поедешь в больницу? — спрашивает меня мама, готовя что-то на кухне. Это настолько дикое зрелище, что я даже на мгновение забываю ответить на вопрос, пытаясь вспомнить, когда она готовила мне в последний раз. И не могу. Даже до ухода в армию, сопливым юнцом я сам себе готовил чаще всего. Она хоть и не пила тогда, но всё же отстранилась от домашних дел.
— Саша?
— А? Да, я еду сейчас в клинику, навещу Василису, а потом в контору.
— А что же будет дальше, сынок?
— Дальше я займусь квартирой, которую ты сдуру отдала этим риелторам.
— Саша, я же уже объясняла, что ни при чем…
— Да-да, ты божий агнец, которого обманули и надурили. А не скажешь, почему ты не позвонила мне сама?
— Мне было стыдно, — мать отворачивается, и я вижу, как судорожно она делает вдох.
— Прости, сейчас это уже неважно, надо думать, как вернуть квартиру. Ладно, я поехал.
— Передавай привет Василисе.
— Ага, — запихиваю в рот булочку и выхожу из дома.
Снег уже растаял, и в хорошую погоду здесь можно вполне приемлемо проехать, не качаясь на колее. Что для меня хорошо, потому как раны не до конца затянулись.
— Где моя рыжая птичка? — захожу в палату и опускаю на стол возле стены новый букет. Нет, не розы, это слишком банально. Я приношу Василисе какие угодно цветы, кроме роз.
— Изнемогает от желания самостоятельно уже сходить в туалет, — ворчливо отзывается Васька с кровати.
— Тогда я не смогу носить тебя на руках, — подхожу ближе и накрываю её губы своими. — Я успел соскучиться, Лисёнок.
— И я скучала по твоим губам и рукам и ещё хочу домой.
— Милая, как только врач разрешит, я заберу тебя, но не в твою квартиру…
— Почему это?
— Потому что ты моя, — поправляю волосы девушки, убирая кудрявую прядь за ухо ей. — И ты призналась, что любишь меня.
— Не помню я такого, — но яркий румянец на щеках выдает её с головой.
— Правда что ли? Может быть, это была какая-то другая танцовщица “Лофта”?
— Ты… невозможная задница, Ворошилов!
— Что?